THE GADFLY — Овод

Стандартный

ov Роман повествует историю молодого, наивного, влюбленного, полного идей и романтических иллюзий Артура Бертона. Он оказался обманут, оклеветан и отвергнут всеми. Он исчезает, имитировав самоубийство, и вернувшись на родину спустя 13 лет под другим именем, человеком с изуродованной внешностью, исковерканной судьбой и ожесточенным сердцем. Он предстал перед людьми, которых когда-то горячо любил и знал, насмешливым циником со звучным и хлёстким журналистским псевдонимом Овод.
























Этель Лилиан Войнич - Овод - Часть 3 - Глава 8
THE GADFLY by E. L. VOYNICH Этель Лилиан Войнич Овод
PART III. Часть третья
CHAPTER VIII Глава VIII
"INTROIBO ad altare Dei." – «Introibo ad altare Dei…»[97]
Montanelli stood before the high altar among his ministers and acolytes and read the Introit aloud in steady tones. Монтанелли стоял перед престолом, окруженный священниками и причтом, и громким, ясным голосом читал «Introit».
All the Cathedral was a blaze of light and colour; from the holiday dresses of the congregation to the pillars with their flaming draperies and wreaths of flowers there was no dull spot in it. Собор был залит светом. Праздничные одежды молящихся, яркая драпировка на колоннах, гирлянды цветов – все переливалось красками.
Over the open spaces of the doorway fell great scarlet curtains, through whose folds the hot June sunlight glowed, as through the petals of red poppies in a corn-field. Над открытым настежь входом спускались тяжелые красные занавеси, пылавшие в жарких лучах июньского солнца, словно лепестки маков в поле.
The religious orders with their candles and torches, the companies of the parishes with their crosses and flags, lighted up the dim side-chapels; and in the aisles the silken folds of the processional banners drooped, their gilded staves and tassels glinting under the arches. Обычно полутемные боковые приделы были освещены свечами и факелами монашеских орденов. Там же высились кресты и хоругви отдельных приходов. У боковых дверей тоже стояли хоругви; их шелковые складки ниспадали до земли, позолоченные кисти и древки ярко горели под темными сводами.
The surplices of the choristers gleamed, rainbow-tinted, beneath the coloured windows; the sunlight lay on the chancel floor in chequered stains of orange and purple and green. Лившийся сквозь цветные стекла дневной свет окрашивал во все цвета радуги белые стихари певчих и ложился на пол алтаря пунцовыми, оранжевыми и зелеными пятнами.
Behind the altar hung a shimmering veil of silver tissue; and against the veil and the decorations and the altar-lights the Cardinal's figure stood out in its trailing white robes like a marble statue that had come to life. Позади престола блестела и искрилась на солнце завеса из серебряной парчи. И на фоне этой завесы, украшений и огней выступала неподвижная фигура кардинала в белом облачении – словно мраморная статуя, в которую вдохнули жизнь.
As was customary on processional days, he was only to preside at the Mass, not to celebrate, so at the end of the Indulgentiam he turned from the altar and walked slowly to the episcopal throne, celebrant and ministers bowing low as he passed. Обычай требовал, чтобы в дни процессий кардинал только присутствовал на обедне, но не служил. Кончив «Indulgentiam»[98], он отошел от престола и медленно двинулся к епископскому трону, провожаемый низкими поклонами священников и причта.
"I'm afraid His Eminence is not well," one of the canons whispered to his neighbour; "he seems so strange." – Его преосвященство, вероятно, не совсем здоров, – шепотом сказал один каноник другому. – Он сегодня сам не свой.
Montanelli bent his head to receive the jewelled mitre. The priest who was acting as deacon of honour put it on, looked at him for an instant, then leaned forward and whispered softly: Монтанелли склонил голову, и священник, возлагавший на него митру, усеянную драгоценными камнями, прошептал:
"Your Eminence, are you ill?" – Вы больны, ваше преосвященство?
Montanelli turned slightly towards him. There was no recognition in his eyes. Монтанелли молча посмотрел на него, словно не узнавая.
"Pardon, Your Eminence!" the priest whispered, as he made a genuflexion and went back to his place, reproaching himself for having interrupted the Cardinal's devotions. – Простите, ваше преосвященство, – пробормотал священник, преклонив колени, и отошел, укоряя себя за то, что прервал кардинала во время молитвы.
The familiar ceremony went on; and Montanelli sat erect and still, his glittering mitre and gold-brocaded vestments flashing back the sunlight, and the heavy folds of his white festival mantle sweeping down over the red carpet. Служба шла обычным порядком. Монтанелли сидел прямой, неподвижный. Солнце играло на его митре, сверкающей драгоценностями, и на шитом золотом облачении. Тяжелые складки белой праздничной мантии ниспадали на красный ковер.
The light of a hundred candles sparkled among the sapphires on his breast, and shone into the deep, still eyes that had no answering gleam; and when, at the words: Свет сотен свечей искрился в сапфирах на его груди. Но глубоко запавшие глаза кардинала оставались тусклыми, солнечный луч не вызывал в них ответного блеска. И когда в ответ на слова
"Benedicite, pater eminentissime," he stooped to bless the incense, and the sunbeams played among the diamonds, he might have recalled some splendid and fearful ice-spirit of the mountains, crowned with rainbows and robed in drifted snow, scattering, with extended hands, a shower of blessings or of curses. «Benedicite, pater eminentissime»[99], он наклонился благословить кадило, и солнце ударило в его митру, казалось, это некий грозный дух снеговых вершин, увенчанный радугой и облаченный в ледяные покровы, простирает руки, расточая вокруг благословения, а может быть, и проклятия.
At the elevation of the Host he descended from his throne and knelt before the altar. При выносе святых даров кардинал встал с трона и опустился на колени перед престолом.
There was a strange, still evenness about all his movements; and as he rose and went back to his place the major of dragoons, who was sitting in gala uniform behind the Governor, whispered to the wounded captain: В плавности его движений было что-то необычное, и когда он поднялся и пошел назад, драгунский майор в парадном мундире, сидевший за полковником, прошептал, поворачиваясь к раненому капитану:
"The old Cardinal's breaking, not a doubt of it. – Сдает старик кардинал, сдает!
He goes through his work like a machine." Смотрите: словно не живой человек, а машина.
"So much the better!" the captain whispered back. "He's been nothing but a mill-stone round all our necks ever since that confounded amnesty." – Тем лучше, – тоже шепотом ответил капитан. – С тех пор как была дарована эта проклятая амнистия, он висит у нас камнем на шее.
"He did give in, though, about the court-martial." – Однако на военный суд он согласился.
"Yes, at last; but he was a precious time making up his mind to. Heavens, how close it is! – Да, после долгих колебаний… Господи боже, как душно!
We shall all get sun-stroke in the procession. Нас всех хватит солнечный удар во время процессии.
It's a pity we're not Cardinals, to have a canopy held over our heads all the way---- Sh-sh-sh! Жаль, что мы не кардиналы, а то бы над нами всю дорогу несли балдахин… Ш-ш!
There's my uncle looking at us!" Дядюшка на нас смотрит.
Colonel Ferrari had turned round to glance severely at the two younger officers. Полковник Феррари бросил строгий взгляд на молодых офицеров.
After the solemn event of yesterday morning he was in a devout and serious frame of mind, and inclined to reproach them with a want of proper feeling about what he regarded as "a painful necessity of state." Вчерашние события настроили его на весьма серьезный и благочестивый лад, и он был не прочь отчитать молодежь за легкомысленное отношение к своим обязанностям – может статься, и обременительным.
The masters of the ceremonies began to assemble and place in order those who were to take part in the procession. Pаспорядители стали устанавливать по местам тех, кто должен был участвовать в процессии.
Colonel Ferrari rose from his place and moved up to the chancel-rail, beckoning to the other officers to accompany him. Полковник Феррари поднялся, знаком приглашая офицеров следовать за собой.
When the Mass was finished, and the Host had been placed behind the crystal shield in the processional sun, the celebrant and his ministers retired to the sacristy to change their vestments, and a little buzz of whispered conversation broke out through the church. Когда месса[100] окончилась и святые дары поставили в ковчег, духовенство удалилось в ризницу сменить облачение. Послышался сдержанный гул голосов.
Montanelli remained seated on his throne, looking straight before him, immovably. All the sea of human life and motion seemed to surge around and below him, and to die away into stillness about his feet. Монтанелли сидел, устремив вперед неподвижный взгляд, словно не замечая жизни, кипевшей вокруг и замиравшей у подножия его трона.
A censer was brought to him; and he raised his hand with the action of an automaton, and put the incense into the vessel, looking neither to the right nor to the left. Ему поднесли кадило, он поднял руку, как автомат, и, не глядя, положил ладан в курильницу.
The clergy had come back from the sacristy, and were waiting in the chancel for him to descend; but he remained utterly motionless. Духовенство вернулось из ризницы и ждало кардинала в алтаре, но он сидел не двигаясь.
The deacon of honour, bending forward to take off the mitre, whispered again, hesitatingly: Священник, который должен был принять от него митру, наклонился к нему и нерешительно проговорил:
"Your Eminence!" – Ваше преосвященство!
The Cardinal looked round. Кардинал оглянулся:
"What did you say?" – Что вы сказали?
"Are you quite sure the procession will not be too much for you? – Может быть, вам лучше не участвовать в процессии?
The sun is very hot." Солнце жжет немилосердно.
"What does the sun matter?" – Что мне до солнца!
Montanelli spoke in a cold, measured voice, and the priest again fancied that he must have given offence. Монтанелли проговорил это холодно, и священнику снова показалось, что он недоволен им.
"Forgive me, Your Eminence. – Простите, ваше преосвященство.
I thought you seemed unwell." Я думал, вы нездоровы.
Montanelli rose without answering. He paused a moment on the upper step of the throne, and asked in the same measured way: Монтанелли поднялся, не удостоив его ответом, и проговорил все так же медленно:
"What is that?" – Что это?
The long train of his mantle swept down over the steps and lay spread out on the chancel-floor, and he was pointing to a fiery stain on the white satin. Край его мантии лежал на ступеньках, и он показывал на огненное пятно на белом атласе.
"It's only the sunlight shining through a coloured window, Your Eminence." – Это солнечный луч светит сквозь цветное стекло, ваше преосвященство.
"The sunlight? – Солнечный луч?
Is it so red?" Такой красный?
He descended the steps, and knelt before the altar, swinging the censer slowly to and fro. Он сошел со ступенек и опустился на колени перед престолом, медленно размахивая кадилом.
As he handed it back, the chequered sunlight fell on his bared head and wide, uplifted eyes, and cast a crimson glow across the white veil that his ministers were folding round him. Потом протянул его дьякону. Солнце легло цветными пятнами на обнаженную голову Монтанелли, ударило в широко открытые, обращенные вверх глаза и осветило багряным блеском белую мантию, складки которой расправляли священники.
He took from the deacon the sacred golden sun; and stood up, as choir and organ burst into a peal of triumphal melody. Дьякон подал ему золотой ковчег, и он поднялся с колен под торжественную мелодию хора и органа.
"Pange, lingua, g]oriosi Corporis mysterium, Sanguinisque pretiosi Quem in mundi pretium, Fructus ventris generosi Rex effudit gentium." The bearers came slowly forward, and raised the silken canopy over his head, while the deacons of honour stepped to their places at his right and left and drew back the long folds of the mantle. Прислужники медленно подошли к нему с шелковым балдахином; дьяконы стали справа и слева и откинули назад длинные складки его мантии.
As the acolytes stooped to lift his robe from the chancel-floor, the lay fraternities heading the procession started to pace down the nave in stately double file, with lighted candles held to left and right. И когда служки подняли ее, мирские общины, возглавляющие процессию, вышли на середину собора и двинулись вперед.
He stood above them, by the altar, motionless under the white canopy, holding the Eucharist aloft with steady hands, and watched them as they passed. Монтанелли стоял у престола под белым балдахином, твердой рукой держа святые дары и глядя на проходящую мимо процессию.
Two by two, with candles and banners and torches, with crosses and images and flags, they swept slowly down the chancel steps, along the broad nave between the garlanded pillars, and out under the lifted scarlet curtains into the blazing sunlight of the street; and the sound of their chanting died into a rolling murmur, drowned in the pealing of new and newer voices, as the unending stream flowed on, and yet new footsteps echoed down the nave. По двое в ряд люди медленно спускались по ступенькам со свечами, факелами, крестами, хоругвями и, минуя убранные цветами колонны, выходили из-под красной занавеси над порталом на залитую солнцем улицу. Звуки пения постепенно замирали вдали, переходя в неясный гул, а позади раздавались все новые и новые голоса. Бесконечной лентой разворачивалась процессия, и под сводами собора долго не затихали шаги.
The companies of the parishes passed, with their white shrouds and veiled faces; then the brothers of the Misericordia, black from head to foot, their eyes faintly gleaming through the holes in their masks. Шли прихожане в белых саванах, с закрытыми лицами; братья ордена милосердия в черном с головы до ног, в масках, сквозь прорези которых поблескивали их глаза.
Next came the monks in solemn row: the mendicant friars, with their dusky cowls and bare, brown feet; the white-robed, grave Dominicans. Торжественно выступали монахи; нищенствующие братья, загорелые, босые, в темных капюшонах; суровые доминиканцы в белых сутанах.
Then followed the lay officials of the district; dragoons and carabineers and the local police-officials; the Governor in gala uniform, with his brother officers beside him. За ними – представители военных и гражданских властей: драгуны, карабинеры, чины местной полиции и полковник в парадной форме со своими офицерами.
A deacon followed, holding up a great cross between two acolytes with gleaming candles; and as the curtains were lifted high to let them pass out at the doorway, Montanelli caught a momentary glimpse, from where he stood under the canopy, of the sunlit blaze of carpeted street and flag-hung walls and white-robed children scattering roses. Шествие замыкали дьякон, несший большой крест, и двое прислужников с зажженными свечами. И, когда занавеси у портала подняли выше, Монтанелли увидел со своего места под балдахином залитую солнцем, устланную коврами улицу, флаги на домах и одетых в белое детей, которые разбрасывали розы по мостовой.
Ah, the roses; how red they were! Pозы! Какие они красные!
On and on the procession paced in order; form succeeding to form and colour to colour. Процессия подвигалась медленно, в строгом порядке. Одеяния и краски менялись поминутно.
Long white surplices, grave and seemly, gave place to gorgeous vestments and embroidered pluvials. Длинные белые стихари уступали место пышным, расшитым золотом ризам.
Now passed a tall and slender golden cross, borne high above the lighted candles; now the cathedral canons, stately in their dead white mantles. Вот высоко над пламенем свечей проплыл тонкий золотой крест. Потом показались соборные каноники, все в белом.
A chaplain paced down the chancel, with the crozier between two flaring torches; then the acolytes moved forward in step, their censers swinging to the rhythm of the music; the bearers raised the canopy higher, counting their steps: Капеллан нес епископский посох, мальчики помахивали кадилами в такт пению. Прислужники подняли балдахин выше, отсчитывая вполголоса шаги:
"One, two; one, two!" and Montanelli started upon the Way of the Cross. «Pаз, два, раз, два», и Монтанелли открыл крестный ход.
Down the chancel steps and all along the nave he passed; under the gallery where the organ pealed and thundered; under the lifted curtains that were so red--so fearfully red; and out into the glaring street, where the blood-red roses lay and withered, crushed into the red carpet by the passing of many feet. Он спустился на середину собора, прошел под хорами, откуда неслись торжественные раскаты органа, потом под занавесью у входа – такой нестерпимо красной! – и ступил на сверкающую в лучах солнца улицу. На красном ковре под его ногами лежали растоптанные кроваво-красные розы.
A moment's pause at the door, while the lay officials came forward to replace the canopy-bearers; then the procession moved on again, and he with it, his hands clasping the Eucharistic sun, and the voices of the choristers swelling and dying around him, with the rhythmical swaying of censers and the rolling tramp of feet. Минутная остановка в дверях – представители светской власти сменили прислужников у балдахина, – и процессия снова двинулась, и он тоже идет вперед, сжимая в руках ковчег со святыми дарами.
"Verbum caro, panem verum, Verbo carnem efficit; Sitque sanguis Christi merum----" Голоса певчих то широко разливаются, то замирают, и в такт пению – покачивание кадил, в такт пению – мерная людская поступь.
Always blood and always blood! Кровь, всюду кровь!
The carpet stretched before him like a red river; the roses lay like blood splashed on the stones---- Oh, God! Ковер – точно красная река, розы на камнях – точно пятна разбрызганной крови!.. Боже милосердный!
Is all Thine earth grown red, and all Thy heaven? Неужто небо твое и твоя земля залиты кровью?
Ah, what is it to Thee, Thou mighty God---- Thou, whose very lips are smeared with blood! Не что тебе до этого-тебе, чьи губы обагрены ею!
"Tantum ergo Sacramentum, Veneremur cernui." He looked through the crystal shield at the Eucharist. Он взглянул на причастие за хрустальной стенкой ковчега.
What was that oozing from the wafer-- dripping down between the points of the golden sun--down on to his white robe? Что это стекает с облатки между золотыми лучами и медленно каплет на его белое облачение?
What had he seen dripping down--dripping from a lifted hand? Вот так же капало с приподнятой руки… он видел сам.
The grass in the courtyard was trampled and red,--all red,--there was so much blood. Трава на крепостном дворе была помятая и красная… вся красная… так много было крови.
It was trickling down the cheek, and dripping from the pierced right hand, and gushing in a hot red torrent from the wounded side. Она стекала с лица, капала из простреленной правой руки, хлестала горячим красным потоком из раны в боку.
Even a lock of the hair was dabbled in it,--the hair that lay all wet and matted on the forehead--ah, that was the death-sweat; it came from the horrible pain. Даже прядь волос была смочена кровью… да, волосы лежали на лбу мокрые и спутанные… Это предсмертный пот выступил от непереносимой боли.
The voices of the choristers rose higher, triumphantly: Торжественное пение разливалось волной:
"Genitori, genitoque, Laus et jubilatio, Salus, honor, virtus quoque, Sit et benedictio." Genitori, genitoque, Laus et jubilatio, Salus, honor, virtus quoque, Sit et benedictio![101]
Oh, that is more than any patience can endure! Нет сил это вынести!
God, Who sittest on the brazen heavens enthroned, and smilest with bloody lips, looking down upon agony and death, is it not enough? Боже! Ты взираешь с небес на земные мучения и улыбаешься окровавленными губами. Неужели тебе этого мало?
Is it not enough, without this mockery of praise and blessing? Зачем еще издевательские славословия и хвалы!
Body of Christ, Thou that wast broken for the salvation of men; blood of Christ, Thou that wast shed for the remission of sins; is it not enough? Тело Христово, преданное во спасение людей, кровь Христова, пролитая для искупления их грехов! И этого мало?
"Ah, call Him louder; perchance He sleepeth! Громче зовите! Может быть, он спит!
Dost Thou sleep indeed, dear love; and wilt Thou never wake again? Ты спишь, возлюбленный сын мой, и больше не проснешься.
Is the grave so jealous of its victory; and will the black pit under the tree not loose Thee even for a little, heart's delight? Неужели могила так ревниво охраняет свою добычу? Неужели черная яма под деревом не отпустит тебя хоть ненадолго, радость сердца моего?
Then the Thing behind the crystal shield made answer, and the blood dripped down as It spoke: И тогда из-за хрустальной стенки ковчега послышался голос, и, пока он говорил, кровь капала, капала…
"Hast thou chosen, and wilt repent of thy choice? «Выбор сделан. Станешь ли ты раскаиваться в нем!
Is thy desire not fulfilled? Pазве желание твое не исполнилось?
Look upon these men that walk in the light and are clad in silk and in gold: for their sake was I laid in the black pit. Взгляни на этих людей, разодетых в шелка и парчу и шествующих в ярком свете дня, – ради них я лег в темную гробницу.
Look upon the children scattering roses, and hearken to their singing if it be sweet: for their sake is my mouth filled with dust, and the roses are red from the well-springs of my heart. Взгляни на детей, разбрасывающих розы, прислушайся к их сладостным голосам – ради них наполнились уста мои прахом, а розы эти красны, ибо они впитали кровь моего сердца.
See where the people kneel to drink the blood that drips from thy garment-hem: for their sake was it shed, to quench their ravening thirst. Видишь – народ преклоняет колена, чтобы испить крови, стекающей по складкам твоей одежды. Эта кровь была пролита за него, так пусть же он утолит свою жажду.
For it is written: 'Greater love hath no man than this, if a man lay down his life for his friends.'" Ибо сказано: „Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих“.
"Oh, Arthur, Arthur; there is greater love than this! Артур! Артур!
If a man lay down the life of his best beloved, is not that greater?" А если кто положит жизнь за возлюбленного сына своего? Не больше ли такая любовь?
And It answered again: И снова послышался голос из ковчега:
"Who is thy best beloved? «Кто он, возлюбленный сын твой?
In sooth, not I." Воистину, это не я!»
And when he would have spoken the words froze on his tongue, for the singing of the choristers passed over them, as the north wind over icy pools, and hushed them into silence: И он хотел ответить, но слова застыли у него на устах, потому что голоса певчих пронеслись над ним, как северный ветер над ровной гладью.
"Dedit fragilibus corporis ferculum, Dedit et tristibus sanguinis poculum, Dicens: Accipite, quod trado vasculum Omnes ex eo bibite." Dedit fragilibus corporis ferculum, Dedit et tristibus sanguinis poculum…[102]
Drink of it, Christians; drink of it, all of you! Пейте же! Пейте из чаши все!
Is it not yours? Pазве эта кровь не ваше достояние?
For you the red stream stains the grass; for you the living flesh is seared and torn. Для вас красный поток залил траву, для вас изувечено и разорвано на куски живое тело!
Eat of it, cannibals; eat of it, all of you! Вкусите от него, людоеды, вкусите от него все!
This is your feast and your orgy; this is the day of your joy! Это ваш пир, это день вашего торжества!
Haste you and come to the festival; join the procession and march with us; women and children, young men and old men--come to the sharing of flesh! Торопитесь же на праздник, примкните к общему шествию! Женщины и дети, юноши и старики, получите каждый свою долю живой плоти.
Come to the pouring of blood-wine and drink of it while it is red; take and eat of the Body---- Приблизьтесь к текущему ручьем кровавому вину и пейте, пока оно красное! Примите и вкусите от тела…
Ah, God; the fortress! Боже! Вот и крепость.
Sullen and brown, with crumbling battlements and towers dark among the barren hills, it scowled on the procession sweeping past in the dusty road below. Угрюмая, темная, с полуразрушенной стеной и башнями, она чернеет среди голых гор и сурово глядит на процессию, которая тянется внизу, по пыльной дороге.
The iron teeth of the portcullis were drawn down over the mouth of the gate; and as a beast crouched on the mountain-side, the fortress guarded its prey. Ворота ее ощерились железными зубьями решетки. Словно зверь, припавший к земле, подкарауливает она свою добычу.
Yet, be the teeth clenched never so fast, they shall be broken and riven asunder; and the grave in the courtyard within shall yield up her dead. Но как ни крепки эти железные зубья, их разожмут и сломают, и могила на крепостном дворе отдаст своего мертвеца.
For the Christian hosts are marching, marching in mighty procession to their sacramental feast of blood, as marches an army of famished rats to the gleaning; and their cry is: Ибо сонмы людские текут на священный пир крови, как полчища голодных крыс, которые спешат накинуться на колосья, оставшиеся в поле после жатвы. И они кричат:
"Give! «Дай, дай!»
Give!" and they say not: Никто из них не скажет:
"It is enough." «Довольно!»
"Wilt thou not be satisfied? «Тебе все еще мало?
For these men was I sacrificed; thou hast destroyed me that they might live; and behold, they march everyone on his ways, and they shall not break their ranks. Меня принесли в жертву ради этих людей. Ты погубил меня, чтобы они могли жить. Видишь, они идут, идут, и ряды их сомкнуты.
"This is the army of Christians, the followers of thy God; a great people and a strong. Это воинство твоего бога – несметное, сильное.
A fire devoureth before them, and behind them a flame burneth; the land is as the garden of Eden before them, and behind them a desolate wilderness; yea, and nothing shall escape them." Огонь бушует на его пути и идет за ним следом. Земля на его пути, как райский сад, – пройдет воинство и оставит после себя пустыню. И ничто не уцелеет под его тяжкой поступью».
"Oh, yet come back, come back to me, beloved; for I repent me of my choice! И все же я зову тебя, возлюбленный сын мой! Вернись ко мне, ибо я раскаиваюсь в своем выборе.
Come back, and we will creep away together, to some dark and silent grave where the devouring army shall not find us; and we will lay us down there, locked in one another's arms, and sleep, and sleep, and sleep. Вернись! Мы уйдем с тобой и ляжем в темную, безмолвную могилу, где эти кровожадные полчища не найдут нас. Мы заключим друг друга в объятия и уснем – уснем надолго.
And the hungry Christians shall pass by in the merciless daylight above our heads; and when they howl for blood to drink and for flesh to eat, their cry shall be faint in our ears; and they shall pass on their ways and leave us to our rest." Голодное воинство пройдет над нами, и когда оно будет выть, требуя крови, чтобы насытиться, его вопли едва коснутся нашего слуха и не потревожат нас.
And It answered yet again: И голос снова ответил ему:
"Where shall I hide me? «Где же я укроюсь?
Is it not written: 'They shall run to and fro in the city; they shall run upon the wall; they shall climb up upon the houses; they shall enter in at the windows like a thief?' Pазве не сказано „Будут бегать по городу, подниматься на стены, влезать на дома, входить в окна, как воры“?
If I build me a tomb on the mountain-top, shall they not break it open? Если я сложу себе гробницу на склоне горы, разве ее не раскидают камень за камнем?
If I dig me a grave in the river-bed, shall they not tear it up? Если я вырою могилу на дне речном, разве ее не раскопают?
Verily, they are keen as blood-hounds to seek out their prey; and for them are my wounds red, that they may drink. Истинно, истинно говорю тебе: они, как псы, гонятся за добычей, и мои раны сочатся кровью, чтобы им было чем утолить жажду.
Canst thou not hear them, what they sing?" Pазве ты не слышишь их песнопений?»
And they sang, as they went in between the scarlet curtains of the Cathedral door; for the procession was over, and all the roses were strewn: "Ave, verum Corpus, natum De Maria Virgine: Vere passum, immolatum In cruce pro homine! Cujus latus perforatum Undam fluxit cum sanguinae; Esto nobis praegustatum Mortis in examinae." Процессия кончилась; все розы были разбросаны по мостовой, и, проходя под красными занавесями в двери собора, люди пели.
And when they had left off singing, he entered at the doorway, and passed between the silent rows of monks and priests, where they knelt, each man in his place, with the lighted candles uplifted. И когда пение стихло, кардинал прошел в собор между двумя рядами монахов и священников, стоявших на коленях с зажженными свечами.
And he saw their hungry eyes fixed on the sacred Body that he bore; and he knew why they bowed their heads as he passed. For the dark stream ran down the folds of his white vestments; and on the stones of the Cathedral floor his footsteps left a deep, red stain. И он увидел их глаза, жадно устремленные на ковчег, который был у него в руках, и понял, почему они склоняют голову, не глядя ему вслед, ибо по складкам его белой мантии бежали алые струйки, и на каменных плитах собора его ноги оставляли кровавые следы.
So he passed up the nave to the chancel rails; and there the bearers paused, and he went out from under the canopy and up to the altar steps. Он подошел к алтарю и, выйдя из-под балдахина, поднялся вверх по ступенькам.
To left and right the white-robed acolytes knelt with their censers and the chaplains with their torches; and their eyes shone greedily in the flaring light as they watched the Body of the Victim. Справа и слева от алтаря стояли коленопреклоненные мальчики с кадилами и капелланы с горящими факелами, и в их глазах, обращенных на тело искупителя, поблескивали жадные огоньки.
And as he stood before the altar, holding aloft with blood-stained hands the torn and mangled body of his murdered love, the voices of the guests bidden to the Eucharistic feast rang out in another peal of song: И когда он стал перед алтарем и воздел свои запятнанные кровью руки с поруганным, изувеченным телом возлюбленного сына своего, голоса гостей, созванных на пасхальный пир, снова слились в общем хоре.
"Oh salutaris Hostia, Quae coeli pandis ostium; Bella praemunt hostilia, Da robur, fer, auxilium!" Ah, and now they come to take the Body---- Go then, dear heart, to thy bitter doom, and open the gates of heaven for these ravening wolves that will not be denied. А сейчас тело унесут… Иди, любимый, исполни, что предначертано тебе, и распахни райские врата перед этими несчастными.
The gates that are opened for me are the gates of the nethermost hell. Передо мной же распахнутся врата ада.
And as the deacon of honour placed the sacred vessel on the altar, Montanelli sank down where he had stood, and knelt upon the step; and from the white altar above him the blood flowed down and dripped upon his head. Дьякон поставил священный сосуд на алтарь, а он преклонил колена, и с алтаря на его обнаженную голову капля за каплей побежала кровь.
And the voices of the singers rang on, pealing under the arches and echoing along the vaulted roof: Голоса певчих звучали все громче и громче, будя эхо под высокими сводами собора.
"Uni trinoque Domino Sit sempiterna gloria: Qui vitam sine termino Nobis donet in patria." "Sine termino--sine termino!" Oh, happy Jesus, Who could sink beneath His cross! «Sine termino… sine termino!»[103] О Иисус, счастлив был ты, когда мог пасть под тяжестью креста!
Oh, happy Jesus, Who could say: Счастлив был ты, когда мог сказать:
"It is finished!" «Свершилось!»
This doom is never ended; it is eternal as the stars in their courses. Мой же путь бесконечен, как путь звезд в небесах.
This is the worm that dieth not and the fire that is not quenched. И там, в геенне огненной, меня ждет червь, который никогда не умрет, и пламя, которое никогда не угаснет.
"Sine termino, sine termino!" «Sine termino… sine termino!»
Wearily, patiently, he went through his part in the remaining ceremonies, fulfilling mechanically, from old habit, the rites that had no longer any meaning for him. Устало, покорно проделал кардинал оставшуюся часть церемонии, машинально выполняя привычный ритуал.
Then, after the benediction, he knelt down again before the altar and covered his face; and the voice of the priest reading aloud the list of indulgences swelled and sank like a far-off murmur from a world to which he belonged no more. Потом, после благословения, опять преклонил колена перед алтарем и закрыл руками лицо. Голос священника, читающего молитву об отпущении грехов, доносился до него, как дальний отзвук того мира, к которому он больше не принадлежал.
The voice broke off, and he stood up and stretched out his hand for silence. Наступила тишина. Кардинал встал и протянул руку, призывая к молчанию.
Some of the congregation were moving towards the doors; and they turned back with a hurried rustle and murmur, as a whisper went through the Cathedral: Те, кто уже пробирался к дверям, вернулись обратно. По собору пронесся шепот:
"His Eminence is going to speak." «Его преосвященство будет говорить».
His ministers, startled and wondering, drew closer to him and one of them whispered hastily: Священники переглянулись в изумлении и ближе придвинулись к нему; один из них спросил вполголоса:
"Your Eminence, do you intend to speak to the people now?" – Ваше преосвященство намерены говорить с народом?
Montanelli silently waved him aside. Монтанелли молча отстранил его рукой.
The priests drew back, whispering together; the thing was unusual, even irregular; but it was within the Cardinal's prerogative if he chose to do it. Священники отступили, перешептываясь. Проповеди в этот день не полагалось, это противоречило всем обычаям, но кардинал мог поступить по своему усмотрению.
No doubt, he had some statement of exceptional importance to make; some new reform from Rome to announce or a special communication from the Holy Father. Он, вероятно, объявит народу что-нибудь важное: новую реформу, исходящую из Pима, или послание святого отца.
Montanelli looked down from the altar-steps upon the sea of upturned faces. Со ступенек алтаря Монтанелли взглянул вниз, на море человеческих лиц.
Full of eager expectancy they looked up at him as he stood above them, spectral and still and white. С жадным любопытством глядели они на него, а он стоял над ними неподвижный, похожий на призрак в своем белом облачении.
"Sh-sh! – Тише!
Silence!" the leaders of the procession called softly; and the murmuring of the congregation died into stillness, as a gust of wind dies among whispering tree-tops. Тише! – негромко повторяли распорядители, и рокот голосов постепенно замер, как замирает порыв ветра в вершинах деревьев.
All the crowd gazed up, in breathless silence, at the white figure on the altar-steps. Все смотрели на неподвижную фигуру, стоявшую на ступеньках алтаря.
Slowly and steadily he began to speak: И вот в мертвой тишине раздался отчетливый, мерный голос кардинала:
"It is written in the Gospel according to St. John: – В евангелии от святого Иоанна сказано:
'God so loved the world, that He gave His only begotten Son that the world through Him might be saved.' «Ибо так возлюбил бог мир, что отдал сына своего единородного, дабы мир спасен был через него».
"This is the festival of the Body and Blood of the Victim who was slain for your salvation; the Lamb of God, which taketh away the sins of the world; the Son of God, Who died for your transgressions. Сегодня у нас праздник тела и крови искупителя, погибшего ради вас, агнца божия, взявшего на себя грехи мира, сына господня, умершего за ваши прегрешения.
And you are assembled here in solemn festival array, to eat of the sacrifice that was given for you, and to render thanks for this great mercy. Вы собрались, чтобы вкусить от жертвы, принесенной вам, и возблагодарить за это бога.
And I know that this morning, when you came to share in the banquet, to eat of the Body of the Victim, your hearts were filled with joy, as you remembered the Passion of God the Son, Who died, that you might be saved. И я знаю, что утром, когда вы шли вкусить от тела искупителя, сердца ваши были исполнены радости, и вы вспомнили о муках, перенесенных богом-сыном, умершим ради вашего спасения.
"But tell me, which among you has thought of that other Passion--of the Passion of God the Father, Who gave His Son to be crucified? Но кто из вас подумал о страданиях бога-отца, который дал распять на кресте своего сына?
Which of you has remembered the agony of God the Father, when He bent from His throne in the heavens above, and looked down upon Calvary? Кто из вас вспомнил о муках отца, глядевшего на Голгофу[104] с высоты своего небесного трона?
"I have watched you to-day, my people, as you walked in your ranks in solemn procession; and I have seen that your hearts are glad within you for the remission of your sins, and that you rejoice in your salvation. Я смотрел на вас сегодня, когда вы шли торжественной процессией, и видел, как ликовали вы в сердце своем, что отпустятся вам грехи ваши, и радовались своему спасению.
Yet I pray you that you consider at what price that salvation was bought. И вот я прошу вас: подумайте, какой ценой оно было куплено.
Surely it is very precious, and the price of it is above rubies; it is the price of blood." Велика его цена! Она превосходит цену рубинов, ибо она цена крови…
A faint, long shudder passed through the listening crowd. Трепет пробежал по рядам.
In the chancel the priests bent forward and whispered to one another; but the preacher went on speaking, and they held their peace. Священники, стоявшие в алтаре, перешептывались между собой и слушали, подавшись всем телом вперед. Но кардинал снова заговорил, и они умолкли.
"Therefore it is that I speak with you this day: I AM THAT I AM. – Поэтому говорю вам сегодня. Я есмь сущий.
For I looked upon your weakness and your sorrow, and upon the little children about your feet; and my heart was moved to compassion for their sake, that they must die. Я глядел на вас, на вашу немощность и ваши печали и на малых детей, играющих у ног ваших. И душа моя исполнилась сострадания к ним, ибо они должны умереть.
Then I looked into my dear son's eyes; and I knew that the Atonement of Blood was there. Потом я заглянул в глаза возлюбленного сына моего и увидел в них искупление кровью.
And I went my way, and left him to his doom. И я пошел своей дорогой и оставил его нести свой крест.
"This is the remission of sins. Вот оно, отпущение грехов.
He died for you, and the darkness has swallowed him up; he is dead, and there is no resurrection; he is dead, and I have no son. Он умер за вас, и тьма поглотила его; он умер и не воскреснет; он умер, и нет у меня сына.
Oh, my boy, my boy!" О мой мальчик, мой мальчик!
The Cardinal's voice broke in a long, wailing cry; and the voices of the terrified people answered it like an echo. Из груди кардинала вырвался долгий жалобный стон, и его, словно эхо, подхватили испуганные голоса людей.
All the clergy had risen from their places, and the deacons of honour started forward to lay their hands on the preacher's arm. Духовенство встало со своих мест, дьяконы подошли к кардиналу и взяли его за руки.
But he wrenched it away, and faced them suddenly, with the eyes of an angry wild beast. Но он вырвался и сверкнул на них глазами, как разъяренный зверь:
"What is this? – Что это?
Is there not blood enough? Pазве не довольно еще крови?
Wait your turn, jackals; you shall all be fed!" Подождите своей очереди, шакалы! Вы тоже насытитесь!
They shrank away and huddled shivering together, their panting breath thick and loud, their faces white with the whiteness of chalk. Они попятились от него и сбились в кучу, бледные, дрожащие.
Montanelli turned again to the people, and they swayed and shook before him, as a field of corn before a hurricane. Он снова повернулся к народу, и людское море заволновалось, как нива, над которой пролетел вихрь.
"You have killed him! You have killed him! – Вы убили, убили его!
And I suffered it, because I would not let you die. И я допустил это, потому что не хотел вашей смерти.
And now, when you come about me with your lying praises and your unclean prayers, I repent me--I repent me that I have done this thing! А теперь, когда вы приходите ко мне с лживыми славословиями и нечестивыми молитвами, я раскаиваюсь в своем безумстве!
It were better that you all should rot in your vices, in the bottomless filth of damnation, and that he should live. Лучше бы вы погрязли в пороках и заслужили вечное проклятие, а он остался бы жить.
What is the worth of your plague-spotted souls, that such a price should be paid for them? Стоят ли ваши зачумленные души, чтобы за спасение их было заплачено такой ценой?
But it is too late--too late! Но поздно, слишком поздно!
I cry aloud, but he does not hear me; I beat at the door of the grave, but he will not wake; I stand alone, in desert space, and look around me, from the blood-stained earth where the heart of my heart lies buried, to the void and awful heaven that is left unto me, desolate. Я кричу, а он не слышит меня. Стучусь у его могилы, но он не проснется. Один стою я в пустыне и перевожу взор с залитой кровью земли, где зарыт свет очей моих, к страшным, пустым небесам. И отчаяние овладевает мной.
I have given him up; oh, generation of vipers, I have given him up for you! Я отрекся от него, отрекся от него ради вас, порождения ехидны!
"Take your salvation, since it is yours! Так вот оно, ваше спасение! Берите!
I fling it to you as a bone is flung to a pack of snarling curs! Я бросаю его вам, как бросают кость своре рычащих собак!
The price of your banquet is paid for you; come, then, and gorge yourselves, cannibals, bloodsuckers--carrion beasts that feed on the dead! За пир уплачено. Так придите, ешьте досыта, людоеды, кровопийцы, стервятники, питающиеся мертвечиной!
See where the blood streams down from the altar, foaming and hot from my darling's heart--the blood that was shed for you! Смотрите: вон со ступенек алтаря течет горячая, дымящаяся кровь! Она течет из сердца моего сына, и она пролита за вас!
Wallow and lap it and smear yourselves red with it! Лакайте же ее, вымажьте себе лицо этой кровью!
Snatch and fight for the flesh and devour it--and trouble me no more! Деритесь за тело, рвите его на куски… и оставьте меня!
This is the body that was given for you--look at it, torn and bleeding, throbbing still with the tortured life, quivering from the bitter death-agony; take it, Christians, and eat!" Вот тело, отданное за вас. Смотрите, как оно изранено и сочится кровью, и все еще трепещет в нем жизнь, все еще бьется оно в предсмертных муках! Возьмите же его, христиане, и ешьте!
He had caught up the sun with the Host and lifted it above his head; and now flung it crashing down upon the floor. Он схватил ковчег со святыми дарами, поднял его высоко над головой и с размаху бросил на пол.
At the ring of the metal on stone the clergy rushed forward together, and twenty hands seized the madman. Металл зазвенел о каменные плиты. Духовенство толпой ринулось вперед, и сразу двадцать рук схватили безумца.
Then, and only then, the silence of the people broke in a wild, hysterical scream; and, overturning chairs and benches, beating at the doorways, trampling one upon another, tearing down curtains and garlands in their haste, the surging, sobbing human flood poured out upon the street. И только тогда напряженное молчание народа разрешилось неистовыми, истерическими воплями. Опрокидывая стулья и скамьи, сталкиваясь в дверях, давя друг друга, обрывая занавеси и гирлянды, рыдающие люди хлынули на улицу.
EPILOGUE Эпилог
"GEMMA, there's a man downstairs who wants to see you." – Джемма, вас кто-то спрашивает внизу.
Martini spoke in the subdued tone which they had both unconsciously adopted during these last ten days. Мартини произнес эти слова тем сдержанным тоном, который они оба бессознательно усвоили в течение последних десяти дней.
That, and a certain slow evenness of speech and movement, were the sole expression which either of them gave to their grief. Этот тон да еще ровность и медлительность речи и движений были единственными проявлениями их горя.
Gemma, with bare arms and an apron over her dress, was standing at a table, putting up little packages of cartridges for distribution. Джемма в переднике и с засученными рукавами раскладывала на столе маленькие свертки с патронами.
She had stood over the work since early morning; and now, in the glaring afternoon, her face looked haggard with fatigue. Она занималась этим с самого утра, и теперь, в лучах ослепительного полдня, было видно, как осунулось ее лицо.
"A man, Cesare? – Кто там, Чезаре?
What does he want?" Что ему нужно?
"I don't know, dear. – Я не знаю, дорогая.
He wouldn't tell me. Он мне ничего не сказал.
He said he must speak to you alone." Просил только передать, что ему хотелось бы переговорить с вами наедине.
"Very well." She took off her apron and pulled down the sleeves of her dress. "I must go to him, I suppose; but very likely it's only a spy." – Хорошо. – Она сняла передник и спустила рукава. – Нечего делать, надо выйти к нему. Наверно, это просто сыщик.
"In any case, I shall be in the next room, within call. – Я буду в соседней комнате. В случае чего, кликните меня.
As soon as you get rid of him you had better go and lie down a bit. А когда отделаетесь от него, прилягте и отдохните немного.
You have been standing too long to-day." Вы целый день провели на ногах.
"Oh, no! – Нет, нет!
I would rather go on working." Я лучше буду работать.
She went slowly down the stairs, Martini following in silence. Джемма медленно спустилась по лестнице. Мартини молча шел следом за ней.
She had grown to look ten years older in these few days, and the gray streak across her hair had widened into a broad band. За эти дни Джемма состарилась на десять лет. Едва заметная раньше седина теперь выступала у нее широкой прядью.
She mostly kept her eyes lowered now; but when, by chance, she raised them, he shivered at the horror in their shadows. Она почти не поднимала глаз, но если Мартини удавалось случайно поймать ее взгляд, он содрогался от ужаса.
In the little parlour she found a clumsy-looking man standing with his heels together in the middle of the floor. В маленькой гостиной стоял навытяжку незнакомый человек.
His whole figure and the half-frightened way he looked up when she came in, suggested to her that he must be one of the Swiss guards. Взглянув на его неуклюжую фигуру и испуганные глаза, Джемма догадалась, что это солдат швейцарской гвардии[105].
He wore a countryman's blouse, which evidently did not belong to him, and kept glancing round as though afraid of detection. На нем была крестьянская блуза, очевидно, с чужого плеча. Он озирался по сторонам, словно боясь, что его вот-вот накроют.
"Can you speak German?" he asked in the heavy Zurich patois. – Вы говорите по-немецки? – спросил он.
"A little. – Немного.
I hear you want to see me." Мне передали, что вы хотите видеть меня.
"You are Signora Bolla? – Вы синьора Болла?
I've brought you a letter." Я принес вам письмо.
"A--letter?" She was beginning to tremble, and rested one hand on the table to steady herself. – Письмо? – Джемма вздрогнула и оперлась рукой о стол.
"I'm one of the guard over there." He pointed out of the window to the fortress on the hill. "It's from--the man that was shot last week. – Я из стражи, вон оттуда. – Солдат показал в окно на холм, где виднелась крепость. – Письмо это от казненного на прошлой неделе.
He wrote it the night before. Он написал его в последнюю ночь перед расстрелом.
I promised him I'd give it into your own hand myself." Я обещал ему передать письмо вам в руки.
She bent her head down. Она склонила голову.
So he had written after all. Все-таки написал…
"That's why I've been so long bringing it," the soldier went on. "He said I was not to give it to anyone but you, and I couldn't get off before-- they watched me so. – Потому-то я так долго и не приносил, – продолжал солдат. – Он просил передать вам лично. А я не мог раньше выбраться – за мной следили.
I had to borrow these things to come in." Пришлось переодеться.
He was fumbling in the breast of his blouse. Солдат пошарил за пазухой.
The weather was hot, and the sheet of folded paper that he pulled out was not only dirty and crumpled, but damp. Стояла жаркая погода, и сложенный листок бумаги, который он вытащил, был не только грязен и смят, но и весь промок от пота.
He stood for a moment shuffling his feet uneasily; then put up one hand and scratched the back of his head. Солдат неловко переступил с ноги на ногу. Потом почесал в затылке.
"You won't say anything," he began again timidly, with a distrustful glance at her. "It's as much as my life's worth to have come here." – Вы никому не расскажете? – робко проговорил он, окинув ее недоверчивым взглядом. – Я пришел сюда, рискуя жизнью.
"Of course I shall not say anything. – Конечно, нет!
No, wait a minute----" Подождите минутку…
As he turned to go, she stopped him, feeling for her purse; but he drew back, offended. Солдат уже повернулся к двери, но Джемма, остановив его, протянула руку к кошельку. Оскорбленный, он попятился назад и сказал грубовато:
"I don't want your money," he said roughly. – Не нужно мне ваших денег.
"I did it for him--because he asked me to. Я сделал это ради него – он просил меня.
I'd have done more than that for him. Pади него я пошел бы и на большее.
He'd been good to me--God help me!" Он был очень добрый человек…
The little catch in his voice made her look up. Джемма уловила легкую дрожь в его голосе и подняла глаза.
He was slowly rubbing a grimy sleeve across his eyes. Солдат вытирал слезы грязным рукавом.
"We had to shoot," he went on under his breath; "my mates and I. A man must obey orders. – Мы не могли не стрелять, – продолжал он полушепотом. – Мы люди подневольные.
We bungled it, and had to fire again-- and he laughed at us--he called us the awkward squad--and he'd been good to me----" Дали промах… а он стал смеяться над нами. Назвал нас новобранцами… Пришлось стрелять второй раз. Он был очень добрый человек…
There was silence in the room. Наступило долгое молчание.
A moment later he straightened himself up, made a clumsy military salute, and went away. Потом солдат выпрямился, неловко отдал честь и вышел…
She stood still for a little while with the paper in her hand; then sat down by the open window to read. Несколько минут Джемма стояла неподвижно, держа в руке листок. Потом села у открытого окна.
The letter was closely written in pencil, and in some parts hardly legible. Письмо, написанное очень убористо, карандашом, нелегко было прочитать.
But the first two words stood out quite clear upon the page; and they were in English: Но первые два слова, английские, сразу бросились ей в глаза:
"Dear Jim." Дорогая Джим!
The writing grew suddenly blurred and misty. Строки вдруг расплылись у нее перед глазами, подернулись туманом.
And she had lost him again--had lost him again! Она потеряла его. Опять потеряла!
At the sight of the familiar childish nickname all the hopelessness of her bereavement came over her afresh, and she put out her hands in blind desperation, as though the weight of the earth-clods that lay above him were pressing on her heart. Детское прозвище заставило Джемму заново почувствовать эту утрату, и она уронила руки в бессильном отчаянии, словно земля, лежавшая на нем, всей тяжестью навалилась ей на грудь.
Presently she took up the paper again and went on reading: Потом снова взяла листок и стала читать:
"I am to be shot at sunrise to-morrow. Завтра на рассвете меня расстреляют.
So if I am to keep at all my promise to tell you everything, I must keep it now. Я обещал сказать вам все, и если уж исполнять это обещание, то откладывать больше нельзя.
But, after all, there is not much need of explanations between you and me. Впрочем, стоит ли пускаться в длинные объяснения?
We always understood each other without many words, even when we were little things. Мы всегда понимали друг друга без лишних слов. Даже когда были детьми.
"And so, you see, my dear, you had no need to break your heart over that old story of the blow. Итак, моя дорогая, вы видите, что незачем вам было терзать свое сердце из-за той старой истории с пощечиной.
It was a hard hit, of course; but I have had plenty of others as hard, and yet I have managed to get over them,--even to pay back a few of them,--and here I am still, like the mackerel in our nursery-book (I forget its name), 'Alive and kicking, oh!' This is my last kick, though; and then, to-morrow morning, and--'Finita la Commedia!' Мне было тяжело перенести это. Но потом я получил немало других таких же пощечин и стерпел их. Кое за что даже отплатил. И сейчас, я как рыбка в нашей детской книжке (забыл ее название), «жив и бью хвостом» – правда, в последний раз… А завтра утром finita la commedia [106].
You and I will translate that: Для вас и для меня это значит: цирковое представление окончилось.
'The variety show is over'; and will give thanks to the gods that they have had, at least, so much mercy on us. Воздадим благодарность богам хотя бы за эту милость.
It is not much, but it is something; and for this and all other blessings may we be truly thankful! Она невелика, но все же это милость. Мы должны быть признательны и за нее.
"About that same to-morrow morning, I want both you and Martini to understand clearly that I am quite happy and satisfied, and could ask no better thing of Fate. А что касается завтрашнего утра, то мне хочется, чтобы и вы, и Мартини знали, что я совершенно счастлив и спокоен и что мне нечего больше просить у судьбы.
Tell that to Martini as a message from me; he is a good fellow and a good comrade, and he will understand. Передайте это Мартини как мое прощальное слово. Он славный малый, хороший товарищ… Он поймет.
You see, dear, I know that the stick-in-the-mud people are doing us a good turn and themselves a bad one by going back to secret trials and executions so soon, and I know that if you who are left stand together steadily and hit hard, you will see great things. Я знаю, что, возвращаясь к тайным пыткам и казням, эти люди только помогают нам, а себе готовят незавидную участь. Я знаю, что, если вы, живые, будете держаться вместе и разить врагов, вам предстоит увидеть великие события.
As for me, I shall go out into the courtyard with as light a heart as any child starting home for the holidays. А я выйду завтра во двор с радостным сердцем, как школьник, который спешит домой на каникулы.
I have done my share of the work, and this death-sentence is the proof that I have done it thoroughly. Свою долю работы я выполнил, а смертный приговор – лишь свидетельство того, что она была выполнена добросовестно.
They kill me because they are afraid of me; and what more can any man's heart desire? Меня убивают потому, что я внушаю им страх. А чего же еще может желать человек?
"It desires just one thing more, though. Впрочем, я-то желаю еще кое-чего.
A man who is going to die has a right to a personal fancy, and mine is that you should see why I have always been such a sulky brute to you, and so slow to forget old scores. Тот, кто идет умирать, имеет право на прихоть. Моя прихоть состоит в том, чтобы объяснить вам, почему я был так груб с вами и не мог забыть старые счеты.
Of course, though, you understand why, and I tell you only for the pleasure of writing the words. Вы, впрочем; и сами все понимаете, и я напоминаю об этом только потому, что мне приятно написать эти слова.
I loved you, Gemma, when you were an ugly little girl in a gingham frock, with a scratchy tucker and your hair in a pig-tail down your back; and I love you still. Я любил вас, Джемма, когда вы были еще нескладной маленькой девочкой и ходили в простеньком платьице с воротничком и заплетали косичку. Я и теперь люблю вас.
Do you remember that day when I kissed your hand, and when you so piteously begged me 'never to do that again'? Помните, я поцеловал вашу руку, и вы так жалобно просили меня «никогда больше этого не делать»?
It was a scoundrelly trick to play, I know; but you must forgive that; and now I kiss the paper where I have written your name. Я знаю, это было нехорошо с моей стороны, но вы должны простить меня. А теперь я целую бумагу, на которой написано ваше имя.
So I have kissed you twice, and both times without your consent. Выходит, что я поцеловал вас дважды и оба раза без вашего согласия.
"That is all. Вот и все.
Good-bye, my dear." Прощайте, моя дорогая!
There was no signature, but a verse which they had learned together as children was written under the letter: Подписи не было. Вместо нее Джемма увидела стишок, который они учили вместе еще детьми:
"Then am I A happy fly, If I live Or if I die." . . . . . Счастливой мошкою Летаю. Живу ли я Иль умираю.
Half an hour later Martini entered the room, and, startled out of the silence of half a life-time, threw down the placard he was carrying and flung his arms about her. Полчаса спустя в комнату вошел Мартини. Много лет он скрывал свое чувство к Джемме, но сейчас, увидев ее горе, не выдержал и, уронив листок, который был у него в руках, обнял ее:
"Gemma! – Джемма!
What is it, for God's sake? Что такое? Pади бога!
Don't sob like that--you that never cry! Ведь вы никогда не плачете!
Gemma! Джемма!
Gemma, my darling!" Джемма! Дорогая, любимая моя!
"Nothing, Cesare; I will tell you afterwards--I --can't talk about it just now." – Ничего, Чезаре. Я расскажу потом… Сейчас не могу.
She hurriedly slipped the tear-stained letter into her pocket; and, rising, leaned out of the window to hide her face. Она торопливо сунула в карман залитое слезами письмо, отошла к окну и выглянула на улицу, пряча от Мартини лицо.
Martini held his tongue and bit his moustache. Он замолчал, закусив губы.
After all these years he had betrayed himself like a schoolboy--and she had not even noticed it! Первый раз за все эти годы он, точно мальчишка, выдал себя, а она даже ничего не заметила.
"The Cathedral bell is tolling," she said after a little while, looking round with recovered self-command. "Someone must be dead." – В соборе ударили в колокол, – сказала Джемма оглянувшись; самообладание вернулось к ней. – Должно быть, кто-то умер.
"That is what I came to show you," Martini answered in his everyday voice. – Об этом-то я и пришел сказать, – спокойно ответил Мартини.
He picked up the placard from the floor and handed it to her. Он поднял листок с пола и передал ей.
Hastily printed in large type was a black-bordered announcement that: Это было объявление, напечатанное на скорую руку крупным шрифтом и обведенное траурной каймой:
"Our dearly beloved Bishop, His Eminence the Cardinal, Monsignor Lorenzo Montanelli," had died suddenly at Ravenna, "from the rupture of an aneurism of the heart." Наш горячо любимый епископ, его преосвященство кардинал монсеньер Лоренцо Монтанелли скоропостижно скончался в Pавенне от разрыва сердца.
She glanced up quickly from the paper, and Martini answered the unspoken suggestion in her eyes with a shrug of his shoulders. Джемма быстро взглянула на Мартини, и он, пожав плечами, ответил на ее невысказанную мысль:
"What would you have, Madonna? – Что же вы хотите, мадонна?
Aneurism is as good a word as any other." Pазрыв сердца – разве это плохое объяснение? Оно не хуже других.