THE GADFLY — Овод

ov Роман повествует историю молодого, наивного, влюбленного, полного идей и романтических иллюзий Артура Бертона. Он оказался обманут, оклеветан и отвергнут всеми. Он исчезает, имитировав самоубийство, и вернувшись на родину спустя 13 лет под другим именем, человеком с изуродованной внешностью, исковерканной судьбой и ожесточенным сердцем. Он предстал перед людьми, которых когда-то горячо любил и знал, насмешливым циником со звучным и хлёстким журналистским псевдонимом Овод.
























Этель Лилиан Войнич - Овод - Часть 2 - Глава 10
THE GADFLY by E. L. VOYNICH Этель Лилиан Войнич Овод
PART II. ---------- Часть вторая.
CHAPTER X. Глава X
TOWARDS the middle of February the Gadfly went to Leghorn. В середине февраля Овод уехал в Ливорно.
Gemma had introduced him to a young Englishman there, a shipping-agent of liberal views, whom she and her husband had known in England. Джемма свела его там с одним пароходным агентом, либерально настроенным англичанином, которого она и ее муж знали еще в Англии.
He had on several occasions performed little services for the Florentine radicals: had lent money to meet an unforeseen emergency, had allowed his business address to be used for the party's letters, etc.; but always through Gemma's mediumship, and as a private friend of hers. Он уже не раз оказывал небольшие услуги флорентийским радикалам: ссужал их в трудную минуту деньгами, разрешал пользоваться адресом своей фирмы для партийной переписки и тому подобное.
She was, therefore, according to party etiquette, free to make use of the connexion in any way that might seem good to her. Но все это делалось через Джемму, из дружбы к ней. Не нарушая партийной дисциплины, она могла пользоваться этим знакомством по своему усмотрению.
Whether any use could be got out of it was quite another question. Но теперь успех был сомнителен.
To ask a friendly sympathizer to lend his address for letters from Sicily or to keep a few documents in a corner of his counting-house safe was one thing; to ask him to smuggle over a transport of firearms for an insurrection was another; and she had very little hope of his consenting. Одно дело – попросить дружески настроенного иностранца дать свой адрес для писем из Сицилии или спрятать в сейфе его конторы какие-нибудь документы, и совсем другое – предложить ему перевезти контрабандой огнестрельное оружие для повстанцев.
"You can but try," she had said to the Gadfly; "but I don't think anything will come of it. Джемма не надеялась, что он согласится.
If you were to go to him with that recommendation and ask for five hundred scudi, I dare say he'd give them to you at once--he's exceedingly generous, --and perhaps at a pinch he would lend you his passport or hide a fugitive in his cellar; but if you mention such a thing as rifles he will stare at you and think we're both demented." – Можно, конечно, попробовать, – сказала она Оводу, – но я не думаю, чтобы из этого что-нибудь вышло. Если б вы пришли к Бэйли с моей рекомендацией и попросили пятьсот скудо[77], отказа не было бы: он человек в высшей степени щедрый. Может одолжить в трудную минуту свой паспорт или спрятать у себя в подвале какого-нибудь беглеца. Но, если вы заговорите с ним о ружьях, он удивится и примет нас обоих за сумасшедших.
"Perhaps he may give me a few hints, though, or introduce me to a friendly sailor or two," the Gadfly had answered. "Anyway, it's worth while to try." – Но, может, он посоветует мне что-нибудь или сведет меня с кем-нибудь из матросов, – ответил Овод. – Во всяком случае, надо попытаться.
One day at the end of the month he came into her study less carefully dressed than usual, and she saw at once from his face that he had good news to tell. Через несколько дней, в конце месяца, он пришел к ней одетый менее элегантно, чем всегда, и она сразу увидела по его лицу, что у него есть хорошие новости.
"Ah, at last! – Наконец-то!
I was beginning to think something must have happened to you!" А я уж начала бояться, не случилось ли с вами чего-нибудь.
"I thought it safer not to write, and I couldn't get back sooner." – Я решил, что писать опасно, а раньше вернуться не мог.
"You have just arrived?" – Вы только что приехали?
"Yes; I am straight from the diligence; I looked in to tell you that the affair is all settled." – Да, прямо с дилижанса. Я пришел сказать, что все улажено.
"Do you mean that Bailey has really consented to help?" – Неужели Бэйли согласился помочь?
"More than to help; he has undertaken the whole thing,--packing, transports,--everything. – Больше чем помочь. Он взял на себя все дело: упаковку, перевозку – все решительно.
The rifles will be hidden in bales of merchandise and will come straight through from England. Pужья будут спрятаны в тюках товаров и придут прямо из Англии.
His partner, Williams, who is a great friend of his, has consented to see the transport off from Southampton, and Bailey will slip it through the custom house at Leghorn. Его компаньон и близкий друг, Вильямс, соглашается лично наблюдать за отправкой груза из Саутгэмптона, а Бэйли протащит его через таможню в Ливорно.
That is why I have been such a long time; Williams was just starting for Southampton, and I went with him as far as Genoa." Потому-то я и задержался так долго: Вильямс как раз уезжал в Саутгэмптон, и я проводил его до Генуи.
"To talk over details on the way?" – Чтобы обсудить по дороге все дела?
"Yes, as long as I wasn't too sea-sick to talk about anything." – Да. И мы говорили до тех пор, пока меня не укачало.
"Are you a bad sailor?" she asked quickly, remembering how Arthur had suffered from sea-sickness one day when her father had taken them both for a pleasure-trip. – Вы страдаете морской болезнью? – быстро спросила Джемма, вспомнив, как мучился Артур, когда ее отец повез однажды их обоих кататься по морю.
"About as bad as is possible, in spite of having been at sea so much. But we had a talk while they were loading at Genoa. – Совершенно не переношу моря, несмотря на то, что мне много приходилось плавать… Но мы успели поговорить, пока пароход грузили в Генуе.
You know Williams, I think? Вы, конечно, знаете Вильямса?
He's a thoroughly good fellow, trustworthy and sensible; so is Bailey, for that matter; and they both know how to hold their tongues." Славный малый, неглупый и заслуживает полного доверия. Бэйли ему в этом отношении не уступает, и оба они умеют держать язык за зубами.
"It seems to me, though, that Bailey is running a serious risk in doing a thing like this." – Бэйли идет на большой риск, соглашаясь на такое дело.
"So I told him, and he only looked sulky and said: – Так я ему и сказал, но он лишь мрачно посмотрел на меня и ответил:
'What business is that of yours?' «А вам-то что?»
Just the sort of thing one would expect him to say. Другого ответа от него трудно было ожидать.
If I met Bailey in Timbuctoo, I should go up to him and say: Попадись он мне где-нибудь в Тимбукту, я бы подошел к нему и сказал:
'Good-morning, Englishman.'" «Здравствуйте, англичанин!»
"But I can't conceive how you managed to get their consent; Williams, too; the last man I should have thought of." – Все-таки не понимаю, как они согласились! И особенно Вильямс – на него я просто не рассчитывала.
"Yes, he objected strongly at first; not on the ground of danger, though, but because the thing is 'so unbusiness-like.' – Да, сначала он отказался наотрез, но не из страха, а потому, что считал все предприятие «неделовым».
But I managed to win him over after a bit. And now we will go into details." . . . . . Но мне удалось переубедить его… А теперь займемся деталями.
When the Gadfly reached his lodgings the sun had set, and the blossoming pyrus japonica that hung over the garden wall looked dark in the fading light. Когда Овод вернулся домой, солнце уже зашло, и в наступивших сумерках цветы японской айвы темными пятнами выступали на садовой стене.
He gathered a few sprays and carried them into the house. Он сорвал несколько веточек и понес их в дом.
As he opened the study door, Zita started up from a chair in the corner and ran towards him. У него в кабинете сидела Зита. Она кинулась ему навстречу со словами:
"Oh, Felice; I thought you were never coming!" – Феличе! Я думала, ты никогда не вернешься!
His first impulse was to ask her sharply what business she had in his study; but, remembering that he had not seen her for three weeks, he held out his hand and said, rather frigidly: Первым побуждением Овода было спросить ее, зачем она сюда пожаловала, однако, вспомнив, что они не виделись три недели, он протянул ей руку и холодно сказал:
"Good-evening, Zita; how are you?" – Здравствуй, Зита! Ну, как ты поживаешь?
She put up her face to be kissed, but he moved past as though he had not seen the gesture, and took up a vase to put the pyrus in. Она подставила ему лицо для поцелуя, но он, словно не заметив этого, прошел мимо нее и взял вазу со стола.
The next instant the door was flung wide open, and the collie, rushing into the room, performed an ecstatic dance round him, barking and whining with delight. В ту же минуту дверь позади распахнулась настежь – Шайтан ворвался в кабинет и запрыгал вокруг хозяина, лаем, визгом и бурными ласками выражая ему свою радость.
He put down the flowers and stooped to pat the dog. Овод оставил цветы и нагнулся к собаке:
"Well, Shaitan, how are you, old man? – Здравствуй, Шайтан, здравствуй, старик!
Yes, it's really I. Да, да, это я.
Shake hands, like a good dog!" Ну, дай лапу!
The hard, sullen look came into Zita's face. Зита сразу помрачнела.
"Shall we go to dinner?" she asked coldly. "I ordered it for you at my place, as you wrote that you were coming this evening." – Будем обедать? – сухо спросила она. – Я велела накрыть у себя – ведь ты писал, что вернешься сегодня вечером.
He turned round quickly. Овод быстро поднял голову:
"I am v-v-very sorry; you sh-should not have waited for me! – П-прости, бога ради! Но ты напрасно ждала меня.
I will just get a bit tidy and come round at once. Сейчас, я только переоденусь.
P-perhaps you would not mind putting these into water." Поставь, п-пожалуйста, цветы в воду.
When he came into Zita's dining room she was standing before a mirror, fastening one of the sprays into her dress. Когда Овод вошел в столовую, Зита стояла перед зеркалом и прикалывала ветку айвы к корсажу.
She had apparently made up her mind to be good-humoured, and came up to him with a little cluster of crimson buds tied together. Pешив, видимо, сменить гнев на милость, она протянула ему маленький букетик красных цветов:
"Here is a buttonhole for you; let me put it in your coat." – Вот тебе бутоньерка. Дай я приколю.
All through dinner-time he did his best to be amiable, and kept up a flow of small-talk, to which she responded with radiant smiles. За обедом Овод старался изо всех сил быть любезным и весело болтал о разных пустяках. Зита отвечала ему сияющими улыбками.
Her evident joy at his return somewhat embarrassed him; he had grown so accustomed to the idea that she led her own life apart from his, among such friends and companions as were congenial to her, that it had never occurred to him to imagine her as missing him. Ее радость смущала Овода. У Зиты была своя жизнь, свой круг друзей и знакомых – он привык к этому, и до сих пор ему не приходило в голову, что она может скучать по нем.
And yet she must have felt dull to be so much excited now. А ей, видно, было тоскливо одной, если ее так взволновала их встреча.
"Let us have coffee up on the terrace," she said; "it is quite warm this evening." – Давай пить кофе на террасе, – предложила Зита. – Вечер такой теплый!
"Very well. – Хорошо!
Shall I take your guitar? Гитару взять?
Perhaps you will sing." Может, ты споешь мне?
She flushed with delight; he was critical about music and did not often ask her to sing. Зита так и просияла. Овод был строгий ценитель и не часто просил ее петь.
On the terrace was a broad wooden bench running round the walls. На террасе вдоль всей стены шла широкая деревянная скамья.
The Gadfly chose a corner with a good view of the hills, and Zita, seating herself on the low wall with her feet on the bench, leaned back against a pillar of the roof. Овод устроился в углу, откуда открывался прекрасный вид на горы, а Зита села на перила, поставила ноги на скамью и прислонилась к колонне, поддерживающей крышу.
She did not care much for scenery; she preferred to look at the Gadfly. Живописный пейзаж не трогал ее – она предпочитала смотреть на Овода.
"Give me a cigarette," she said. – Дай мне папиросу.
"I don't believe I have smoked once since you went away." Я ни разу не курила с тех пор, как ты уехал.
"Happy thought! – Гениальная идея!
It's just s-s-smoke I want to complete my bliss." Для полного б-блаженства не хватает только папиросы.
She leaned forward and looked at him earnestly. Зита наклонилась и внимательно посмотрела на него:
"Are you really happy?" – Тебе правда хорошо сейчас?
The Gadfly's mobile brows went up. Овод высоко поднял свои тонкие брови:
"Yes; why not? – Ты в этом сомневаешься?
I have had a good dinner; I am looking at one of the m-most beautiful views in Europe; and now I'm going to have coffee and hear a Hungarian folk-song. Я сытно пообедал, любуюсь видом, прекраснее которого, пожалуй, нет во всей Европе, а сейчас меня угостят кофе и венгерской народной песней.
There is nothing the matter with either my conscience or my digestion; what more can man desire?" Кроме того, совесть моя спокойна, пищеварение в порядке. Что еще нужно человеку?
"I know another thing you desire." – А я знаю – что!
"What?" – Что?
"That!" She tossed a little cardboard box into his hand. – Вот, лови! – Она бросила ему на колени маленькую коробку.
"B-burnt almonds! – Ж-жареный миндаль!
Why d-didn't you tell me before I began to s-smoke?" he cried reproachfully. Почему же ты не сказала раньше, пока я еще не закурил?
"Why, you baby! you can eat them when you have done smoking. – Глупый!
There comes the coffee." Покуришь, а потом примешься за лакомство… А вот и кофе!
The Gadfly sipped his coffee and ate his burnt almonds with the grave and concentrated enjoyment of a cat drinking cream. Овод с сосредоточенным видом грыз миндаль, прихлебывал маленькими глотками кофе и наслаждался, точно кошка, лакающая сливки.
"How nice it is to come back to d-decent coffee, after the s-s-stuff one gets at Leghorn!" he said in his purring drawl. – Как п-приятно пить настоящий кофе после той б-бурды, которую подают в Ливорно! – протянул он своим мурлыкающим голосом.
"A very good reason for stopping at home now you are here." – Вот и посидел бы подольше дома.
"Not much stopping for me; I'm off again to-morrow." – Долго не усидишь. Завтра я опять уезжаю.
The smile died on her face. Улыбка замерла у Зиты на губах:
"To-morrow! – Завтра?..
What for? Зачем?
Where are you going to?" Куда?
"Oh! two or three p-p-places, on business." – Да так… в два-три места. По делам.
It had been decided between him and Gemma that he must go in person into the Apennines to make arrangements with the smugglers of the frontier region about the transporting of the firearms. Посоветовавшись с Джеммой, он решил сам съездить в Апеннины и условиться с контрабандистами о перевозке оружия.
To cross the Papal frontier was for him a matter of serious danger; but it had to be done if the work was to succeed. Переход границы Папской области грозил ему серьезной опасностью, но от его поездки зависел успех всей операции.
"Always business!" Zita sighed under her breath; and then asked aloud: – Вечно одно и то же! – чуть слышно вздохнула Зита.
"Shall you be gone long?" А вслух спросила: – И это надолго?
"No; only a fortnight or three weeks, p-p-probably." – Нет, недели на две, на три.
"I suppose it's some of THAT business?" she asked abruptly. – Те же самые дела? – вдруг спросила она.
"'That' business?" – Какие «те же самые»?
"The business you're always trying to get your neck broken over--the everlasting politics." – Да те, из-за которых ты когда-нибудь сломаешь себе шею. Политика?
"It has something to do with p-p-politics." – Да, это имеет некоторое отношение к п-политике.
Zita threw away her cigarette. Зита швырнула папиросу в сад.
"You are fooling me," she said. "You are going into some danger or other." – Ты меня не проведешь, – сказала она. – Я знаю, эта поездка опасная.
"I'm going s-s-straight into the inf-fernal regions," he answered languidly. "D-do you happen to have any friends there you want to send that ivy to? – Да, я отправлюсь п-прямо в ад кромешный, – лениво протянул Овод. – У тебя, вероятно, есть там друзья, которым ты хочешь послать в подарок веточки плюща?
You n-needn't pull it all down, though." Только не обрывай его весь.
She had fiercely torn off a handful of the climber from the pillar, and now flung it down with vehement anger. Зита рванула с колонны целую плеть и в сердцах бросила ее на пол.
"You are going into danger," she repeated; "and you won't even say so honestly! – Поездка опасная, – повторила она, – а ты даже не считаешь нужным четно сказать мне все как есть.
Do you think I am fit for nothing but to be fooled and joked with? По-твоему, со мной можно только шутить и дурачиться!
You will get yourself hanged one of these days, and never so much as say good-bye. Тебе, может быть, грозит виселица, а ты молчишь!
It's always politics and politics--I'm sick of politics!" Политика, вечная политика! Как мне это надоело!
"S-so am I," said the Gadfly, yawning lazily; "and therefore we'll talk about something else-- unless you will sing." – И мне т-тоже, – проговорил Овод сквозь зевоту. – Поэтому давай побеседуем о чем-нибудь другом. Или, может быть, ты споешь?
"Well, give me the guitar, then. – Хорошо. Дай гитару.
What shall I sing?" Что тебе спеть?
"The ballad of the lost horse; it suits your voice so well." – «Балладу о коне». Это твой коронный номер.
She began to sing the old Hungarian ballad of the man who loses first his horse, then his home, and then his sweetheart, and consoles himself with the reflection that "more was lost at Mohacz field." Зита запела старинную венгерскую песню о человеке, который лишился сначала своего коня, потом крыши над головой, потом возлюбленной и утешал себя тем, что «больше горя принесла нам битва на Мохачском поле[78]».
The song was one of the Gadfly's especial favourites; its fierce and tragic melody and the bitter stoicism of the refrain appealed to him as no softer music ever did. Это была любимая песня Овода. Ее суровая мелодия и горькое мужество припева трогали его так, как не трогала сентиментальная музыка.
Zita was in excellent voice; the notes came from her lips strong and clear, full of the vehement desire of life. Зита была в голосе. Звуки лились из ее уст – чистые, полные силы и горячей жажды жизни.
She would have sung Italian or Slavonic music badly, and German still worse; but she sang the Magyar folk-songs splendidly. Итальянские и славянские песни не удавались ей, немецкие и подавно, а венгерские она пела мастерски.
The Gadfly listened with wide-open eyes and parted lips; he had never heard her sing like this before. Овод слушал, затаив дыхание, широко раскрыв глаза. Так хорошо Зита еще никогда не пела.
As she came to the last line, her voice began suddenly to shake. И вдруг на последних словах голос ее дрогнул:
"Ah, no matter! Ну так что же!
More was lost----" Больше горя принесла нам…
She broke down with a sob and hid her face among the ivy leaves. Она всхлипнула и спрятала лицо в густой завесе плюща.
"Zita!" The Gadfly rose and took the guitar from her hand. "What is it?" – Зита! – Овод взял у нее гитару. – Что с тобой?
She only sobbed convulsively, hiding her face in both hands. Но она всхлипнула еще громче и закрыла лицо ладонями.
He touched her on the arm. Он тронул ее за плечо:
"Tell me what is the matter," he said caressingly. – Ну, что случилось?
"Let me alone!" she sobbed, shrinking away. "Let me alone!" – Оставь меня! – проговорила она сквозь слезы, отстраняясь от него. – Оставь!
He went quietly back to his seat and waited till the sobs died away. Овод вернулся на место и стал терпеливо ждать, когда рыдания стихнут.
Suddenly he felt her arms about his neck; she was kneeling on the floor beside him. И вдруг Зита обняла его за шею и опустилась перед ним на колени:
"Felice--don't go! – Феличе! Не уезжай!
Don't go away!" Не уезжай!
"We will talk about that afterwards," he said, gently extricating himself from the clinging arms. "Tell me first what has upset you so. – Об этом после. – Он осторожно высвободился из ее объятий. – Сначала скажи мне, что случилось?
Has anything been frightening you?" Ты чем-то напугана?
She silently shook her head. Зита молча покачала головой.
"Have I done anything to hurt you?" – Я тебя обидел?
"No." She put a hand up against his throat. – Нет. – Она коснулась ладонью его шеи.
"What, then?" – Так что же?
"You will get killed," she whispered at last. "I heard one of those men that come here say the other day that you will get into trouble--and when I ask you about it you laugh at me!" – Тебя убьют, – прошептала она наконец. – Ты попадешься… так сказал один человек, из тех, что ходят сюда… я слышала. А на мои расспросы ты отвечаешь смехом.
"My dear child," the Gadfly said, after a little pause of astonishment, "you have got some exaggerated notion into your head. – Зита, милая! – сказал Овод, с удивлением глядя на нее. – Ты вообразила бог знает что!
Very likely I shall get killed some day--that is the natural consequence of being a revolutionist. But there is no reason to suppose I am g-g-going to get killed just now. Может, меня и убьют когда-нибудь – революционеры часто так кончают, но п-почему это должно случиться именно теперь?
I am running no more risk than other people." Я рискую не больше других.
"Other people--what are other people to me? – Другие! Какое мне дело до других!
If you loved me you wouldn't go off this way and leave me to lie awake at night, wondering whether you're arrested, or dream you are dead whenever I go to sleep. Ты не любишь меня! Pазве с любимой женщиной так поступают? Я лежу по ночам не смыкая глаз и все думаю, арестован ты или нет. А если засыпаю, то вижу во сне, будто тебя убили.
You don't care as much for me as for that dog there!" О собаке, вот об этой собаке ты заботишься больше, чем обо мне!
The Gadfly rose and walked slowly to the other end of the terrace. Овод встал и медленно отошел на другой конец террасы.
He was quite unprepared for such a scene as this and at a loss how to answer her. Он не был готов к такому объяснению и не знал, что сказать ей.
Yes, Gemma was right; he had got his life into a tangle that he would have hard work to undo. Да, Джемма была права – его жизнь зашла в тупик, и выбраться из этого тупика будет трудно.
"Sit down and let us talk about it quietly," he said, coming back after a moment. – Сядем и поговорим обо всем спокойно, – сказал он, подойдя к Зите. – Мы, видно, не поняли друг друга.
"I think we have misunderstood each other; of course I should not have laughed if I had thought you were serious. Я не стал бы шутить, если б знал, что ты серьезно чем-то встревожена.
Try to tell me plainly what is troubling you; and then, if there is any misunderstanding, we may be able to clear it up." Pасскажи мне толком, что тебя так взволновало, и тогда все сразу выяснится.
"There's nothing to clear up. – Выяснять нечего.
I can see you don't care a brass farthing for me." Я и так вижу, что ты ни в грош меня не ставишь.
"My dear child, we had better be quite frank with each other. – Дорогая моя, будем откровенны друг с другом.
I have always tried to be honest about our relationship, and I think I have never deceived you as to----" Я всегда старался быть честным в наших отношениях и, насколько мне кажется, не обманывал тебя насчет своих…
"Oh, no! you have been honest enough; you have never even pretended to think of me as anything else but a prostitute,--a trumpery bit of second-hand finery that plenty of other men have had before you--" – О да! Твоя честность бесспорна! Ты никогда не скрывал, что считаешь меня непорядочной женщиной, – чем-то вроде дешевой побрякушки, побывавшей до тебя в других руках!
"Hush, Zita! – Замолчи, Зита!
I have never thought that way about any living thing." Я не позволяю себе так думать о людях!
"You have never loved me," she insisted sullenly. – Ты меня никогда не любил, – с горечью повторила она.
"No, I have never loved you. – Да, я тебя никогда не любил.
Listen to me, and try to think as little harm of me as you can." Но выслушай и не суди строго, если можешь.
"Who said I thought any harm of you? I----" – Я не осуждаю, я…
"Wait a minute. – Подожди минутку.
This is what I want to say: I have no belief whatever in conventional moral codes, and no respect for them. Вот что я хочу сказать: условности общепринятой морали для меня не существуют.
To me the relations between men and women are simply questions of personal likes and dislikes------" Я считаю, что в основе отношений между мужчиной и женщиной должно быть чувство приязни или неприязни.
"And of money," she interrupted with a harsh little laugh. – Или деньги, – вставила Зита с резким смешком.
He winced and hesitated a moment. Овод болезненно поморщился:
"That, of course, is the ugly part of the matter. – Да, это самая неприглядная сторона дела.
But believe me, if I had thought that you disliked me, or felt any repulsion to the thing, I would never have suggested it, or taken advantage of your position to persuade you to it. Но, уверяю тебя, я не позволил бы себе воспользоваться твоим положением, и между нами ничего бы не было, если бы я тебе не нравился.
I have never done that to any woman in my life, and I have never told a woman a lie about my feeling for her. Я никогда не поступал так с женщинами, никогда не обманывал их в своих чувствах.
You may trust me that I am speaking the truth----" Поверь мне, что это правда.
He paused a moment, but she did not answer. Зита молчала.
"I thought," he went on; "that if a man is alone in the world and feels the need of--of a woman's presence about him, and if he can find a woman who is attractive to him and to whom he is not repulsive, he has a right to accept, in a grateful and friendly spirit, such pleasure as that woman is willing to give him, without entering into any closer bond. – Я рассуждал так, – снова заговорил Овод. – Человек живет один как перст в целом мире и чувствует, что присутствие женщины скрасит его одиночество. Он встречает женщину, которая нравится ему и которой он тоже не противен… Так почему же не принять с благодарностью то, что она может ему дать, зачем требовать и от нее и от себя большего?
I saw no harm in the thing, provided only there is no unfairness or insult or deceit on either side. Я не вижу тут ничего дурного – лишь бы в таких отношениях все было по-честному, без обмана, без ненужных обид.
As for your having been in that relation with other men before I met you, I did not think about that. Что же касается твоих связей с другими мужчинами до нашей встречи, то я об этом как-то не думал.
I merely thought that the connexion would be a pleasant and harmless one for both of us, and that either was free to break it as soon as it became irksome. Мне казалось, что наша дружба будет приятна нам обоим, а лишь только она станет в тягость, мы порвем друг с другом.
If I was mistaken --if you have grown to look upon it differently-- then----" Если я ошибся… если ты смотришь теперь на это по-иному, значит…
He paused again. Он замолчал.
"Then?" she whispered, without looking up. – Значит?.. – чуть слышно повторила Зита, не глядя на него.
"Then I have done you a wrong, and I am very sorry. – Значит, я поступил с тобой дурно, о чем весьма сожалею.
But I did not mean to do it." Но это получилось помимо моей воли.
"You 'did not mean' and you 'thought'---- Felice, are you made of cast iron? – Ты «весьма сожалеешь», «это получилось помимо твоей воли»! Феличе! Да что у тебя – каменное сердце?
Have you never been in love with a woman in your life that you can't see I love you?" Неужели ты сам никогда не любил, что не видишь, как я люблю тебя!
A sudden thrill went through him; it was so long since anyone had said to him: Что-то дрогнуло в нем при этих словах.
"I love you." Он так давно не слышал, чтобы кто-нибудь говорил ему «люблю».
Instantly she started up and flung her arms round him. А Зита уже обнимала его, повторяя:
"Felice, come away with me! – Феличе! Уедем отсюда!
Come away from this dreadful country and all these people and their politics! Уедем из этой ужасной страны, от этих людей, у которых на уме одна политика!
What have we got to do with them? Что нам до них?
Come away, and we will be happy together. Уедем в Южную Америку, где ты жил.
Let us go to South America, where you used to live." Там мы будем счастливы!
The physical horror of association startled him back into self-control; he unclasped her hands from his neck and held them in a steady grasp. Страшные воспоминания, рожденные этими словами, отрезвили его. Он развел ее руки и крепко сжал их:
"Zita! – Зита!
Try to understand what I am saying to you. Пойми, я не люблю тебя!
I do not love you; and if I did I would not come away with you. А если б и любил, то все равно не уехал бы отсюда.
I have my work in Italy, and my comrades----" В Италии все мои товарищи, к Италии меня привязывает моя работа.
"And someone else that you love better than me!" she cried out fiercely. "Oh, I could kill you! – И один человек, которого ты любишь больше всех! – крикнула она. – Я тебя убью!..
It is not your comrades you care about; При чем тут товарищи?
it's---- I know who it is!" Я знаю, кто тебя держит здесь!
"Hush!" he said quietly. "You are excited and imagining things that are not true." – Перестань, – спокойно сказал он. – Ты сама себя не помнишь, и тебе мерещится бог знает что.
"You suppose I am thinking of Signora Bolla? – Ты думаешь, я о синьоре Болле?
I'm not so easily duped! Нет, меня не так легко одурачить!
You only talk politics with her; you care no more for her than you do for me. С ней ты говоришь только о политике.
It's that Cardinal!" Она значит для тебя не больше, чем я… Это кардинал!
The Gadfly started as if he had been shot. Овод пошатнулся, будто его ударили.
"Cardinal?" he repeated mechanically. – Кардинал? – машинально повторил он.
"Cardinal Montanelli, that came here preaching in the autumn. – Да! Кардинал Монтанелли, который выступал здесь с проповедями осенью.
Do you think I didn't see your face when his carriage passed? Думаешь, я не заметила, каким взглядом ты провожал его коляску?
You were as white as my pocket-handkerchief! И лицо у тебя было белое, как вот этот платок.
Why, you're shaking like a leaf now because I mentioned his name!" Да ты и сейчас дрожишь, услышав только его имя!
He stood up. Овод встал.
"You don't know what you are talking about," he said very slowly and softly. "I--hate the Cardinal. – Ты просто не отдаешь себе отчета в своих словах, – медленно и тихо проговорил он. – Я… я ненавижу кардинала.
He is the worst enemy I have." Это мой заклятый враг.
"Enemy or no, you love him better than you love anyone else in the world. – Враг он или не враг, не знаю, но ты любишь его больше всех на свете.
Look me in the face and say that is not true, if you can!" Погляди мне в глаза и скажи, что это неправда!
He turned away, and looked out into the garden. Овод отвернулся от нее и подошел к окну.
She watched him furtively, half-scared at what she had done; there was something terrifying in his silence. Зита украдкой наблюдала за ним, испугавшись того, что наделала, – так страшно было наступившее на террасе молчание.
At last she stole up to him, like a frightened child, and timidly pulled his sleeve. Наконец она не выдержала и, подкравшись к нему, робко, точно испуганный ребенок, потянула его за рукав.
He turned round. Овод повернулся к ней.
"It is true," he said. – Да, это правда, – сказал он.