THE GADFLY — Овод

ov Роман повествует историю молодого, наивного, влюбленного, полного идей и романтических иллюзий Артура Бертона. Он оказался обманут, оклеветан и отвергнут всеми. Он исчезает, имитировав самоубийство, и вернувшись на родину спустя 13 лет под другим именем, человеком с изуродованной внешностью, исковерканной судьбой и ожесточенным сердцем. Он предстал перед людьми, которых когда-то горячо любил и знал, насмешливым циником со звучным и хлёстким журналистским псевдонимом Овод.
























Этель Лилиан Войнич - Овод - Часть 2 - Глава 4
THE GADFLY by E. L. VOYNICH Этель Лилиан Войнич Овод
PART II. ---------- Часть вторая.
CHAPTER IV. Глава IV
MONSIGNOR MONTANELLI arrived in Florence in the first week of October. Монсеньер Монтанелли приехал во Флоренцию в первых числах октября.
His visit caused a little flutter of excitement throughout the town. Его приезд вызвал в городе заметное волнение.
He was a famous preacher and a representative of the reformed Papacy; and people looked eagerly to him for an exposition of the "new doctrine," the gospel of love and reconciliation which was to cure the sorrows of Italy. Он был знаменитый проповедник и представитель нового течения в католических кругах. Все ждали, что Монтанелли скажет слова любви и мира, которые уврачуют все скорби Италии.
The nomination of Cardinal Gizzi to the Roman State Secretaryship in place of the universally detested Lambruschini had raised the public enthusiasm to its highest pitch; and Montanelli was just the man who could most easily sustain it. Назначение кардинала Гицци государственным секретарем Папской области вместо ненавистного всем Ламбручини довело всеобщий восторг до предела. И Монтанелли был как раз человеком, способным поддержать это восторженное настроение.
The irreproachable strictness of his life was a phenomenon sufficiently rare among the high dignitaries of the Roman Church to attract the attention of people accustomed to regard blackmailing, peculation, and disreputable intrigues as almost invariable adjuncts to the career of a prelate. Безупречность его жизни была настолько редким явлением среди высших католических сановников, что одно это привлекало к нему симпатии народа, привыкшего считать вымогательства, подкупы и бесчестные интриги почти необходимым условием карьеры служителей церкви.
Moreover, his talent as a preacher was really great; and with his beautiful voice and magnetic personality, he would in any time and place have made his mark. Кроме того, у него был действительно замечательный талант проповедника, а красивый голос и большое личное обаяние неизменно служили ему залогом успеха.
Grassini, as usual, strained every nerve to get the newly arrived celebrity to his house; but Montanelli was no easy game to catch. Грассини, как всегда, выбивался из сил, чтобы залучить к себе новую знаменитость.
To all invitations he replied with the same courteous but positive refusal, saying that his health was bad and his time fully occupied, and that he had neither strength nor leisure for going into society. Но сделать это было не так-то легко: на все приглашения Монтанелли отвечал вежливым, но решительным отказом, ссылаясь на плохое здоровье и недосуг.
"What omnivorous creatures those Grassinis are!" Martini said contemptuously to Gemma as they crossed the Signoria square one bright, cold Sunday morning. "Did you notice the way Grassini bowed when the Cardinal's carriage drove up? – Вот всеядные животные эти супруги Грассини! – с презрением сказал Мартини Джемме, проходя с нею через площадь Синьории ясным и прохладным воскресным утром. – Вы заметили, какой поклон он отвесил коляске кардинала?
It's all one to them who a man is, so long as he's talked about. Им все равно, что за человек, лишь бы о нем говорили.
I never saw such lion-hunters in my life. В жизни своей не видел таких охотников за знаменитостями.
Only last August it was the Gadfly; now it's Montanelli. Еще недавно, в августе, – Овод, а теперь – Монтанелли.
I hope His Eminence feels flattered at the attention; a precious lot of adventurers have shared it with him." Надеюсь, что его преосвященство чувствует себя польщенным таким вниманием. Он делит его с целой оравой авантюристов.
They had been hearing Montanelli preach in the Cathedral; and the great building had been so thronged with eager listeners that Martini, fearing a return of Gemma's troublesome headaches, had persuaded her to come away before the Mass was over. Они слушали проповедь Монтанелли в кафедральном соборе. Громадный храм был так переполнен народом, жаждавшим послушать знаменитого проповедника, что, боясь, как бы у Джеммы не разболелась голова, Мартини убедил ее уйти до конца службы.
The sunny morning, the first after a week of rain, offered him an excuse for suggesting a walk among the garden slopes by San Niccolo. Обрадовавшись первому солнечному утру после проливных дождей, он предложил ей погулять по зеленым склонам холмов у Сан-Никколо.
"No," she answered; "I should like a walk if you have time; but not to the hills. – Нет, – сказала она, – я охотно пройдусь, если у вас есть время, но только не в ту сторону.
Let us keep along the Lung'Arno; Montanelli will pass on his way back from church and I am like Grassini-- I want to see the notability." Пойдемте лучше к мосту; там будет проезжать Монтанелли на обратном пути из собора, а мне, как и Грассини, хочется посмотреть на знаменитость.
"But you have just seen him." – Но вы ведь только что его видели.
"Not close. – Издали.
There was such a crush in the Cathedral, and his back was turned to us when the carriage passed. В соборе была такая давка… а когда он подъезжал, мы стояли сзади.
If we keep near to the bridge we shall be sure to see him well--he is staying on the Lung'Arno, you know." Надо подойти поближе к мосту, тогда разглядим его как следует. Он остановился на Лунг-Арно.
"But what has given you such a sudden fancy to see Montanelli? – Но почему вам вдруг так захотелось увидеть Монтанелли?
You never used to care about famous preachers." Вы раньше никогда не интересовались знаменитыми проповедниками.
"It is not famous preachers; it is the man himself; I want to see how much he has changed since I saw him last." – Меня и теперь интересует не проповедник, а человек. Хочу посмотреть, очень ли он изменился с тех пор, как я видела его в последний раз.
"When was that?" – А когда это было?
"Two days after Arthur's death." – Через два дня после смерти Артура.
Martini glanced at her anxiously. Мартини с тревогой взглянул на нее.
They had come out on to the Lung'Arno, and she was staring absently across the water, with a look on her face that he hated to see. Они шли к мосту, и Джемма смотрела на воду тем ничего не видящим взглядом, который всегда так пугал его.
"Gemma, dear," he said after a moment; "are you going to let that miserable business haunt you all your life? – Джемма, дорогая, – сказал он минуту спустя, – неужели эта печальная история будет преследовать вас всю жизнь?
We have all made mistakes when we were seventeen." Все мы делаем ошибки в семнадцать лет.
"We have not all killed our dearest friend when we were seventeen," she answered wearily; and, leaning her arm on the stone balustrade of the bridge, looked down into the river. – Но не каждый из нас в семнадцать лет убивает своего лучшего друга, – ответила она усталым голосом и облокотилась о каменный парапет.
Martini held his tongue; he was almost afraid to speak to her when this mood was on her. Мартини замолчал: он боялся говорить с ней, когда на нее находило такое настроение.
"I never look down at water without remembering," she said, slowly raising her eyes to his; then with a nervous little shiver: "Let us walk on a bit, Cesare; it is chilly for standing." – Как увижу воду, так сразу вспоминаю об этом, – продолжала Джемма, медленно поднимая глаза, и затем добавила с нервной дрожью: – Пойдемте, Чезаре, здесь холодно.
They crossed the bridge in silence and walked on along the river-side. Они молча перешли мост и свернули на набережную.
After a few minutes she spoke again. Через несколько минут Джемма снова заговорила:
"What a beautiful voice that man has! – Какой красивый голос у этого человека!
There is something about it that I have never heard in any other human voice. В нем есть то, чего нет ни в каком другом человеческом голосе.
I believe it is the secret of half his influence." В этом, я думаю, секрет его обаяния.
"It is a wonderful voice," Martini assented, catching at a subject of conversation which might lead her away from the dreadful memory called up by the river, "and he is, apart from his voice, about the finest preacher I have ever heard. – Да, голос чудесный, – подхватил Мартини, пользуясь возможностью отвлечь ее от страшных воспоминаний, навеянных видом реки. – Да и помимо голоса, это лучший из всех проповедников, каких мне приходилось слышать.
But I believe the secret of his influence lies deeper than that. It is the way his life stands out from that of almost all the other prelates. Но я думаю, что секрет обаяния Монтанелли кроется глубже: в безупречной жизни, так отличающей его от остальных сановников церкви.
I don't know whether you could lay your hand on one other high dignitary in all the Italian Church--except the Pope himself--whose reputation is so utterly spotless. Едва ли кто укажет другое высокое духовное лицо во всей Италии, кроме разве самого папы, с такой незапятнанной репутацией.
I remember, when I was in the Romagna last year, passing through his diocese and seeing those fierce mountaineers waiting in the rain to get a glimpse of him or touch his dress. Помню, в прошлом году, когда я ездил в Pоманью, мне пришлось побывать в епархии Монтанелли, и я видел, как суровые горцы ожидали его под дождем, чтобы только взглянуть на него или коснуться его одежды.
He is venerated there almost as a saint; and that means a good deal among the Romagnols, who generally hate everything that wears a cassock. Они чтут Монтанелли почти как святого, а это очень много значит: ведь в Pоманье ненавидят всех, кто носит сутану.
I remarked to one of the old peasants,--as typical a smuggler as ever I saw in my life,--that the people seemed very much devoted to their bishop, and he said: Я сказал одному старику крестьянину, типичнейшему контрабандисту, что народ, как видно, очень предан своему епископу, и он мне ответил:
'We don't love bishops, they are liars; we love Monsignor Montanelli. «Попов мы не любим, все они лгуны. Мы любим монсеньера Монтанелли.
Nobody has ever known him to tell a lie or do an unjust thing.'" Он не лжет нам, и он справедлив».
"I wonder," Gemma said, half to herself, "if he knows the people think that about him." – Любопытно, – сказала Джемма, скорее размышляя вслух, чем обращаясь к Мартини, – известно ли ему, что о нем думают в народе?
"Why shouldn't he know it? – Наверно, известно.
Do you think it is not true?" А вы полагаете, что это неправда?
"I know it is not true." – Да, неправда.
"How do you know it?" – Откуда вы знаете?
"Because he told me so." – Он сам мне сказал.
"HE told you? – Он?
Montanelli? Монтанелли?
Gemma, what do you mean?" Джемма, когда это было?
She pushed the hair back from her forehead and turned towards him. Она откинула волосы со лба и повернулась к нему.
They were standing still again, he leaning on the balustrade and she slowly drawing lines on the pavement with the point of her umbrella. Они снова остановились. Мартини облокотился о парапет, а Джемма медленно чертила зонтиком по камням.
"Cesare, you and I have been friends for all these years, and I have never told you what really happened about Arthur." – Чезаре, мы с вами старые друзья, но я никогда не рассказывала вам, что в действительности произошло с Артуром.
"There is no need to tell me, dear," he broke in hastily; "I know all about it already." – И не надо рассказывать, дорогая, – поспешно остановил ее Мартини. – Я все знаю.
"Giovanni told you?" – От Джиованни?
"Yes, when he was dying. – Да.
He told me about it one night when I was sitting up with him. He said---- Gemma, dear, I had better tell you the truth, now we have begun talking about it--he said that you were always brooding over that wretched story, and he begged me to be as good a friend to you as I could and try to keep you from thinking of it. Он рассказал мне об Артуре незадолго до своей смерти, как-то ночью, когда я сидел у его постели… Джемма, дорогая, раз мы начали этот разговор, то лучше уж сказать вам всю правду… Он говорил, что вас постоянно мучит воспоминание об этой трагедии, и просил меня быть вам другом и стараться отвлекать вас от тяжелых мыслей.
And I have tried to, dear, though I may not have succeeded--I have, indeed." И я делал, что мог, хотя, кажется, безуспешно.
"I know you have," she answered softly, raising her eyes for a moment; "I should have been badly off without your friendship. But--Giovanni did not tell you about Monsignor Montanelli, then?" – Я знаю, – ответила она тихо, подняв на него глаза. – Плохо бы мне пришлось без вашей дружбы… А о монсеньере Монтанелли Джиованни вам тогда ничего не говорил?
"No, I didn't know that he had anything to do with it. – Нет. Я и не знала, что Монтанелли имеет какое-то отношение к этой истории.
What he told me was about--all that affair with the spy, and about----" Он рассказал мне только о доносе и…
"About my striking Arthur and his drowning himself. – И о том, что я ударила Артура и он утопился?
Well, I will tell you about Montanelli." Хорошо, так теперь я расскажу вам о Монтанелли.
They turned back towards the bridge over which the Cardinal's carriage would have to pass. Они повернули назад к мосту, через который должна была проехать коляска кардинала.
Gemma looked out steadily across the water as she spoke. Джемма начала рассказывать, не отводя глаз от воды:
"In those days Montanelli was a canon; he was Director of the Theological Seminary at Pisa, and used to give Arthur lessons in philosophy and read with him after he went up to the Sapienza. – Монтанелли был тогда каноником и ректором духовной семинарии в Пизе. Он давал Артуру уроки философии и, когда Артур поступил в университет, продолжал заниматься с ним.
They were perfectly devoted to each other; more like two lovers than teacher and pupil. Они очень любили друг друга и были похожи скорее на влюбленных, чем на учителя и ученика.
Arthur almost worshipped the ground that Montanelli walked on, and I remember his once telling me that if he lost his Артур боготворил землю, по которой ступал Монтанелли, и я помню, как он сказал мне однажды, что утопится, если лишится своего padre.
'Padre'--he always used to call Montanelli so --he should go and drown himself. Well, then you know what happened about the spy. The next day, my father and the Burtons--Arthur's step-brothers, most detestable people--spent the whole day dragging the Darsena basin for the body; and I sat in my room alone and thought of what I had done----" Так он всегда называл Монтанелли, Ну, про донос вы знаете… На следующий день мой отец и Бертоны – сводные братья Артура, отвратительнейшие люди – целый день пробыли на реке, отыскивая труп, а я сидела у себя в комнате и думала о том, что я сделала…
She paused a moment, and went on again: Несколько секунд Джемма молчала.
"Late in the evening my father came into my room and said: – Поздно вечером ко мне зашел отец и сказал:
'Gemma, child, come downstairs; there's a man I want you to see.' «Джемма, дитя мое, сойди вниз; там пришел какой-то человек: ему нужно видеть тебя».
And when we went down there was one of the students belonging to the group sitting in the consulting room, all white and shaking; and he told us about Giovanni's second letter coming from the prison to say that they had heard from the jailer about Cardi, and that Arthur had been tricked in the confessional. Мы спустились в приемную. Там сидел студент, один из членов нашей группы. Бледный, весь дрожа, он рассказал мне о втором письме Джиованни, в котором было написано все, что заключенные узнали от одного надзирателя о Карди, который выманил у Артура признание на исповеди.
I remember the student saying to me: Помню, студент мне сказал:
'It is at least some consolation that we know he was innocent' My father held my hands and tried to comfort me; he did not know then about the blow. «Одно только утешение: теперь мы верим, что Артур не был виновен». Отец держал меня за руки, старался успокоить. Тогда он еще не знал о пощечине.
Then I went back to my room and sat there all night alone. Я вернулась к себе в комнату и провела всю ночь без сна.
In the morning my father went out again with the Burtons to see the harbour dragged. Утром отец и Бертоны снова отправились в гавань.
They had some hope of finding the body there." У них еще оставалась надежда найти тело.
"It was never found, was it?" – Но ведь его не нашли.
"No; it must have got washed out to sea; but they thought there was a chance. – Не нашли. Должно быть, унесло в море, но они не оставляли поисков.
I was alone in my room and the servant came up to say that a 'reverendissimo padre' had called and she had told him my father was at the docks and he had gone away. Я была у себя в комнате, и вдруг приходит служанка и говорит: «Сейчас заходил какой-то священник и, узнав, что ваш отец в гавани, ушел».
I knew it must be Montanelli; so I ran out at the back door and caught him up at the garden gate. Я догадалась, что это Монтанелли, выбежала черным ходом и догнала его у садовой калитки.
When I said: Когда я сказала ему:
'Canon Montanelli, I want to speak to you,' he just stopped and waited silently for me to speak. «Отец Монтанелли, мне нужно с вами поговорить», он остановился и молча посмотрел на меня.
Oh, Cesare, if you had seen his face--it haunted me for months afterwards! Ах, Чезаре, если бы вы видели тогда его лицо! Оно стояло у меня перед глазами долгие месяцы!
I said: Я сказала ему:
'I am Dr. «Я дочь доктора Уоррена.
Warren's daughter, and I have come to tell you that it is I who have killed Arthur.' Это я убила Артура».
I told him everything, and he stood and listened, like a figure cut in stone, till I had finished; then he said: И призналась ему во всем, а он стоял неподвижно, словно окаменев, и слушал меня. Когда я кончила, он сказал:
'Set your heart at rest, my child; it is I that am a murderer, not you. «Успокойтесь, дитя мое: не вы убили Артура, а я.
I deceived him and he found it out.' Я обманывал его и он узнал об этом».
And with that he turned and went out at the gate without another word." Сказал – и быстро вышел из сада, не прибавив больше ни слова.
"And then?" – А потом?
"I don't know what happened to him after that; I heard the same evening that he had fallen down in the street in a kind of fit and had been carried into a house near the docks; but that is all I know. – Я не знаю, что было с ним потом. Слышала только в тот же вечер, что он упал на улице в припадке, – это было недалеко от гавани, и его внесли в один из ближайших домов. Больше я ничего не знаю.
My father did everything he could for me; when I told him about it he threw up his practice and took me away to England at once, so that I should never hear anything that could remind me. He was afraid I should end in the water, too; and indeed I believe I was near it at one time. Мой отец сделал для меня все, что мог. Когда я рассказала ему обо всем, он сейчас же бросил практику и увез меня в Англию, где ничто не могло напоминать мне о прошлом… Он боялся, как бы я тоже не бросилась в воду, и, кажется, я действительно была близка к этому.
But then, you know, when we found out that my father had cancer I was obliged to come to myself--there was no one else to nurse him. А потом, когда обнаружилось, что отец болен раком, мне пришлось взять себя в руки – ведь, кроме меня, ухаживать за ним было некому.
And after he died I was left with the little ones on my hands until my elder brother was able to give them a home. После его смерти малыши остались у меня на руках, пока мой старший брат не взял их к себе.
Then there was Giovanni. Потом приехал Джиованни.
Do you know, when he came to England we were almost afraid to meet each other with that frightful memory between us. Знаете, первое время мы просто боялись встречаться: между нами стояло это страшное воспоминание.
He was so bitterly remorseful for his share in it all--that unhappy letter he wrote from prison. Он горько упрекал себя за то, что и на нем лежит тяжкая вина – письмо, которое он написал из тюрьмы.
But I believe, really, it was our common trouble that drew us together." Но я думаю, что именно общее горе и сблизило нас.
Martini smiled and shook his head. Мартини улыбнулся и покачал головой.
"It may have been so on your side," he said; "but Giovanni had made up his mind from the first time he ever saw you. – Может быть, с вашей стороны так и было, – сказал он, – но для Джиованни все решилось с первой же встречи.
I remember his coming back to Milan after that first visit to Leghorn and raving about you to me till I was perfectly sick of hearing of the English Gemma. Я помню, как он вернулся в Милан после своей поездки в Ливорно. Он просто бредил вами и так много говорил об англичанке Джемме, что чуть не уморил меня.
I thought I should hate you. Ah! there it comes!" Я думал, что возненавижу вас… А вот и кардинал!
The carriage crossed the bridge and drove up to a large house on the Lung'Arno. Карета проехала по мосту и остановилась у большого дома на набережной, Монтанелли сидел, откинувшись на подушки.
Montanelli was leaning back on the cushions as if too tired to care any longer for the enthusiastic crowd which had collected round the door to catch a glimpse of him. Он, видимо, был очень утомлен и не заметил восторженной толпы, собравшейся у дверей, чтобы взглянуть на него.
The inspired look that his face had worn in the Cathedral had faded quite away and the sunlight showed the lines of care and fatigue. Вдохновение, озарявшее это лицо в соборе, угасло, и теперь, при ярком солнечном свете, на нем были видны следы забот и усталости.
When he had alighted and passed, with the heavy, spiritless tread of weary and heart-sick old age, into the house, Gemma turned away and walked slowly to the bridge. Когда он вышел из кареты и тяжелой, старческой походкой поднялся по ступенькам, Джемма повернулась и медленно зашагала к мосту.
Her face seemed for a moment to reflect the withered, hopeless look of his. На ее лице словно отразился потухший, безнадежный взгляд Монтанелли.
Martini walked beside her in silence. Мартини молча шел рядом с ней.
"I have so often wondered," she began again after a little pause; "what he meant about the deception. – Меня часто занимала мысль, – заговорила она снова, – в чем он мог обманывать Артура?
It has sometimes occurred to me----" И мне иногда приходило в голову…
"Yes?" – Да?
"Well, it is very strange; there was the most extraordinary personal resemblance between them." – Может быть, это нелепость… но между ними такое поразительное сходство…
"Between whom?" – Между кем?
"Arthur and Montanelli. – Между Артуром и Монтанелли.
It was not only I who noticed it. И не я одна это замечала.
And there was something mysterious in the relationship between the members of that household. Кроме того, в отношениях между членами этой семьи было что-то загадочное.
Mrs. Burton, Arthur's mother, was one of the sweetest women I ever knew. Миссис Бертон, мать Артура, была одной из самых милых женщин, каких я знала.
Her face had the same spiritual look as Arthur's, and I believe they were alike in character, too. Такое же одухотворенное лицо, как у Артура; да и характером, мне кажется, они были похожи.
But she always seemed half frightened, like a detected criminal; and her step-son's wife used to treat her as no decent person treats a dog. Но она всегда казалась испуганной, точно уличенная преступница. Жена ее пасынка обращалась с ней так, как порядочные люди не обращаются даже с собакой.
And then Arthur himself was such a startling contrast to all those vulgar Burtons. Of course, when one is a child one takes everything for granted; but looking back on it afterwards I have often wondered whether Arthur was really a Burton." А сам Артур был совсем не похож на всех этих вульгарных Бертонов… В детстве, конечно, многое принимаешь как должное, но потом мне часто приходило в голову, что Артур – не Бертон.
"Possibly he found out something about his mother--that may easily have been the cause of his death, not the Cardi affair at all," Martini interposed, offering the only consolation he could think of at the moment. – Возможно, он узнал что-нибудь о матери, и это было причиной его самоубийства, а совсем не предательство Карди, – сказал Мартини, пытаясь хоть как-нибудь утешить Джемму.
Gemma shook her head. Но она покачала головой:
"If you could have seen his face after I struck him, Cesare, you would not think that. – Если бы вы видели, Чезаре, какое у него было лицо, когда я его ударила, вы бы не стали так говорить.
It may be all true about Montanelli--very likely it is-- but what I have done I have done." Догадки о Монтанелли, может быть, и верны – в них нет ничего неправдоподобного… Но что я сделала, то сделала.
They walked on a little way without speaking, Несколько минут они шли молча.
"My dear," Martini said at last; "if there were any way on earth to undo a thing that is once done, it would be worth while to brood over our old mistakes; but as it is, let the dead bury their dead. – Дорогая, – заговорил наконец Мартини, – если бы у вас была хоть малейшая возможность изменить то, что сделано, тогда стоило бы задумываться над старыми ошибками. Но раз их нельзя исправить – пусть мертвые оплакивают мертвых.
It is a terrible story, but at least the poor lad is out of it now, and luckier than some of those that are left--the ones that are in exile and in prison. История эта ужасна. Впрочем, бедный юноша, пожалуй, счастливее многих из оставшихся в живых, которые сидят теперь по тюрьмам или томятся в изгнании.
You and I have them to think of, we have no right to eat out our hearts for the dead. Вот о ком надо думать. Мы не вправе отдавать все наши помыслы мертвецам.
Remember what your own Shelley says: Вспомните, что говорил ваш любимый Шелли[64]:
'The past is Death's, the future is thine own.' «Что было – смерти, будущее – мне».
Take it, while it is still yours, and fix your mind, not on what you may have done long ago to hurt, but on what you can do now to help." Берите его, пока оно ваше, и думайте не о том дурном, что вами когда-то сделано, а о том хорошем, что вы еще можете сделать.
In his earnestness he had taken her hand. He dropped it suddenly and drew back at the sound of a soft, cold, drawling voice behind him. Забывшись, Мартини взял Джемму за руку и сейчас же отпустил ее, услышав позади холодный мурлыкающий голос.
"Monsignor Montan-n-nelli," murmured this languid voice, "is undoubtedly all you say, my dear doctor. – Монсеньер Монта-нелли, – томно протянул этот голос, – обладает всеми теми добродетелями, почтеннейший доктор, о которых вы говорите.
In fact, he appears to be so much too good for this world that he ought to be politely escorted into the next. Он даже слишком хорош для нашего грешного мира, и его следовало бы вежливо препроводить в другой.
I am sure he would cause as great a sensation there as he has done here; there are p-p-probably many old-established ghosts who have never seen such a thing as an honest cardinal. And there is nothing that ghosts love as they do novelties----" Я уверен, что он произвел бы там такую же сенсацию, как и здесь. На небесах, вероятно, н-немало духов, н-никогда еще не видавших такой диковинки, как честный кардинал, А духи – большие охотники до новинок…
"How do you know that?" asked Dr. Riccardo's voice in a tone of ill-suppressed irritation. – Откуда вы это знаете? – послышался голос Pиккардо, в котором звучала нота плохо сдерживаемого раздражения.
"From Holy Writ, my dear sir. – Из священного писания, мой дорогой.
If the Gospel is to be trusted, even the most respectable of all Ghosts had a f-f-fancy for capricious alliances. Если верить евангелию, то даже самый почтенный дух имел склонность к весьма причудливым сочетаниям.
Now, honesty and c-c-cardinals--that seems to me a somewhat capricious alliance, and rather an uncomfortable one, like shrimps and liquorice. А честность и к-кардинал, по-моему, весьма причудливое сочетание, такое же неприятное на вкус, как раки с медом… А!
Ah, Signor Martini, and Signora Bolla! Синьор Мартини и синьора Болла!
Lovely weather after the rain, is it not? Как хорошо после дождя, не правда ли?
Have you been to hear the n-new Savonarola, too?" Вы тоже слушали н-нового Савонаролу[65]?
Martini turned round sharply. Мартини быстро обернулся.
The Gadfly, with a cigar in his mouth and a hot-house flower in his buttonhole, was holding out to him a slender, carefully-gloved hand. Овод, с сигарой во рту и с оранжерейным цветком в петлице, протягивал ему свою узкую руку, обтянутую лайковой перчаткой.
With the sunlight reflected in his immaculate boots and glancing back from the water on to his smiling face, he looked to Martini less lame and more conceited than usual. Теперь, когда солнце весело играло на его элегантных ботинках и освещало его улыбающееся лицо, он показался Мартини не таким безобразным, но еще более самодовольным.
They were shaking hands, affably on the one side and rather sulkily on the other, when Riccardo hastily exclaimed: Они пожали друг другу руку: один приветливо, другой угрюмо. В эту минуту Pиккардо вдруг воскликнул:
"I am afraid Signora Bolla is not well!" – Вам дурно, синьора Болла!
She was so pale that her face looked almost livid under the shadow of her bonnet, and the ribbon at her throat fluttered perceptibly from the violent beating of the heart. По лицу Джеммы, прикрытому полями шляпы, разлилась мертвенная бледность; ленты, завязанные у горла, вздрагивали в такт биению сердца.
"I will go home," she said faintly. – Я поеду домой, – сказала она слабым голосом.
A cab was called and Martini got in with her to see her safely home. Подозвали коляску, и Мартини сел с Джеммой, чтобы проводить ее до дому.
As the Gadfly bent down to arrange her cloak, which was hanging over the wheel, he raised his eyes suddenly to her face, and Martini saw that she shrank away with a look of something like terror. Поправляя плащ Джеммы, свесившийся на колесо, Овод вдруг поднял на нее глаза, и Мартини заметил, что она отшатнулась от него с выражением ужаса на лице.
"Gemma, what is the matter with you?" he asked, in English, when they had started. "What did that scoundrel say to you?" – Что с вами, Джемма? – спросил он по-английски, как только они отъехали. – Что вам сказал этот негодяй?
"Nothing, Cesare; it was no fault of his. – Ничего, Чезаре. Он тут ни при чем… Я… испугалась.
I-- I--had a fright----" – Испугались?
"A fright?" – Да!..
"Yes; I fancied----" She put one hand over her eyes, and he waited silently till she should recover her self-command. Мне почудилось… Джемма прикрыла глаза рукой, и Мартини молча ждал, когда она снова придет в себя.
Her face was already regaining its natural colour. И наконец лицо ее порозовело.
"You are quite right," she said at last, turning to him and speaking in her usual voice; "it is worse than useless to look back at a horrible past. – Вы были совершенно правы, – повернувшись к нему, сказала Джемма своим обычным голосом, – оглядываться на страшное прошлое бесполезно.
It plays tricks with one's nerves and makes one imagine all sorts of impossible things. Это так расшатывает нервы, что начинаешь воображать бог знает что.
We will NEVER talk about that subject again, Cesare, or I shall see fantastic likenesses to Arthur in every face I meet. Никогда не будем больше говорить об этом, Чезаре, а то я во всяком встречном начну видеть сходство с Артуром.
It is a kind of hallucination, like a nightmare in broad daylight. Это точно галлюцинация, какой-то кошмар среди бела дня.
Just now, when that odious little fop came up, I fancied it was Arthur." Представьте: сейчас, когда этот противный фат подошел к нам, мне показалось, что я вижу Артура.