THE GADFLY — Овод

ov Роман повествует историю молодого, наивного, влюбленного, полного идей и романтических иллюзий Артура Бертона. Он оказался обманут, оклеветан и отвергнут всеми. Он исчезает, имитировав самоубийство, и вернувшись на родину спустя 13 лет под другим именем, человеком с изуродованной внешностью, исковерканной судьбой и ожесточенным сердцем. Он предстал перед людьми, которых когда-то горячо любил и знал, насмешливым циником со звучным и хлёстким журналистским псевдонимом Овод.
























Этель Лилиан Войнич - Овод - Часть 2 - Глава 2
THE GADFLY by E. L. VOYNICH Этель Лилиан Войнич Овод
PART II. ---------- Часть вторая.
CHAPTER II. Глава II
"Is the mistress in, Katie?" – Кэтти, миссис Болла дома?
"Yes, sir; she is dressing. – Да, сударь, она одевается.
If you'll just step into the parlour she will be down in a few minutes." Пожалуйте в гостиную, она сейчас сойдет вниз.
Katie ushered the visitor in with the cheerful friendliness of a true Devonshire girl. Кэтти встретила гостя с истинно девонширским[48] радушием.
Martini was a special favourite of hers. Мартини был ее любимцем.
He spoke English, like a foreigner, of course, but still quite respectably; and he never sat discussing politics at the top of his voice till one in the morning, when the mistress was tired, as some visitors had a way of doing. Он говорил по-английски – конечно, как иностранец, но все-таки вполне прилично, – не имел привычки засиживаться до часу ночи и, не обращая внимания на усталость хозяйки, разглагольствовать громогласно о политике, как это часто делали другие.
Moreover, he had come to Devonshire to help the mistress in her trouble, when her baby was dead and her husband dying there; and ever since that time the big, awkward, silent man had been to Katie as much "one of the family" as was the lazy black cat which now ensconced itself upon his knee. А главное – Мартини приезжал в Девоншир поддержать миссис Боллу в самое тяжелое для нее время, когда у нее умер ребенок и умирал муж. С той поры этот неловкий, молчаливый человек стал для Кэтти таким же членом семьи, как и ленивый черный кот Пашт, который сейчас примостился у него на коленях.
Pasht, for his part, regarded Martini as a useful piece of household furniture. А кот, в свою очередь, смотрел на Мартини, как на весьма полезную вещь в доме.
This visitor never trod upon his tail, or puffed tobacco smoke into his eyes, or in any way obtruded upon his consciousness an aggressive biped personality. He behaved as a mere man should: provided a comfortable knee to lie upon and purr, and at table never forgot that to look on while human beings eat fish is not interesting for a cat. Этот гость не наступал ему на хвост, не пускал табачного дыма в глаза, подобно прочим, весьма навязчивым двуногим существам, позволял удобно свернуться у него на коленях и мурлыкать, а за столом всегда помнил, что коту вовсе не интересно только смотреть, как люди едят рыбу.
The friendship between them was of old date. Дружба между ними завязалась уже давно.
Once, when Pasht was a kitten and his mistress too ill to think about him, he had come from England under Martini's care, tucked away in a basket. Когда Пашт был еще котенком, Мартини взял его под свое покровительство и привез из Англии в Италию в корзинке, так как больной хозяйке было не до него.
Since then, long experience had convinced him that this clumsy human bear was no fair-weather friend. И с тех пор кот имел много случаев убедиться, что этот неуклюжий, похожий на медведя человек – верный друг ему.
"How snug you look, you two!" said Gemma, coming into the room. "One would think you had settled yourselves for the evening." – Как вы оба уютно устроились! – сказала, входя в комнату, Джемма. – Можно подумать, что вы рассчитываете провести так весь вечер!
Martini carefully lifted the cat off his knee. Мартини бережно снял кота с колен.
"I came early," he said, "in the hope that you will give me some tea before we start. – Я пришел пораньше, – сказал он, – в надежде, что вы дадите мне чашку чаю, прежде чем мы тронемся в путь.
There will probably be a frightful crush, and Grassini won't give us any sensible supper--they never do in those fashionable houses." У Грассини будет, вероятно, очень много народу и плохой ужин. В этих фешенебельных домах всегда плохо кормят.
"Come now!" she said, laughing; "that's as bad as Galli! – Ну вот! – сказала Джемма, смеясь. – У вас такой же злой язык, как у Галли.
Poor Grassini has quite enough sins of his own to answer for without having his wife's imperfect housekeeping visited upon his head. Бедный Грассини и так обременен грехами. Зачем ставить ему в вину еще и то, что его жена – плохая хозяйка?
As for the tea, it will be ready in a minute. Ну, а чай сию минуту будет готов.
Katie has been making some Devonshire cakes specially for you." Кэтти испекла специально для вас девонширский кекс.
"Katie is a good soul, isn't she, Pasht? – Кэтти – добрая душа, не правда ли, Пашт?
By the way, so are you to have put on that pretty dress. I was afraid you would forget." Кстати, то же можно сказать и о вас – я боялся, что вы забудете мою просьбу и наденете другое платье.
"I promised you I would wear it, though it is rather warm for a hot evening like this." – Я ведь вам обещала, хотя в такой теплый вечер в нем, пожалуй, будет жарко.
"It will be much cooler up at Fiesole; and nothing else ever suits you so well as white cashmere. – Нет, в Фьезоле[49] много прохладнее. А вам белый кашемир очень идет.
I have brought you some flowers to wear with it." Я принес цветы специально к этому вашему наряду.
"Oh, those lovely cluster roses; I am so fond of them! – Какие чудесные розы! Просто прелесть!
But they had much better go into water. I hate to wear flowers." Но лучше поставить их в воду, я не люблю прикалывать цветы к платью.
"Now that's one of your superstitious fancies." – Ну вот, что за предрассудок!
"No, it isn't; only I think they must get so bored, spending all the evening pinned to such a dull companion." – Право же, нет. Просто, я думаю, им будет грустно провести вечер с такой скучной особой, как я.
"I am afraid we shall all be bored to-night. – Увы! Нам всем придется поскучать на этом вечере.
The conversazione will be dull beyond endurance." Воображаю, какие там будут невыносимо нудные разговоры!
"Why?" – Почему?
"Partly because everything Grassini touches becomes as dull as himself." – Отчасти потому, что все, к чему ни прикоснется Грассини, становится таким же нудным, как и он сам.
"Now don't be spiteful. It is not fair when we are going to be a man's guests." – Стыдно злословить о человеке, в гости к которому идешь.
"You are always right, Madonna. – Вы правы, как всегда, мадонна[50].
Well then, it will be dull because half the interesting people are not coming." Тогда скажем так: будет скучно, потому что большинство интересных людей не придет.
"How is that?" – Почему?
"I don't know. – Не знаю.
Out of town, or ill, or something. Уехали из города, больны или еще что-нибудь.
Anyway, there will be two or three ambassadors and some learned Germans, and the usual nondescript crowd of tourists and Russian princes and literary club people, and a few French officers; nobody else that I know of--except, of course, the new satirist, who is to be the attraction of the evening." Будут, конечно, два-три посланника, несколько ученых немцев и русских князей, обычная разношерстная толпа туристов, кое-кто из литературного мира и несколько французских офицеров. И больше никого, насколько мне известно, за исключением, впрочем, нового сатирика. Он выступает в качестве главной приманки.
"The new satirist? – Новый сатирик?
What, Rivarez? Как! Pиварес?
But I thought Grassini disapproved of him so strongly." Но мне казалось, что Грассини относится к нему весьма неодобрительно.
"Yes; but once the man is here and is sure to be talked about, of course Grassini wants his house to be the first place where the new lion will be on show. – Да, это так. Но если о человеке много говорят, Грассини, конечно, пожелает, чтобы новый лев был выставлен напоказ прежде всего в его доме.
You may be sure Rivarez has heard nothing of Grassini's disapproval. Да, будьте уверены, Pиварес не подозревает, как к нему относится Грассини.
He may have guessed it, though; he's sharp enough." А мог бы догадаться – он человек сообразительный.
"I did not even know he had come." – Я и не знала, что он уже здесь!
"He only arrived yesterday. Here comes the tea. – Только вчера приехал… А вот и чай.
No, don't get up; let me fetch the kettle." Не вставайте, я подам чайник.
He was never so happy as in this little study. Нигде Мартини не чувствовал себя так хорошо, как в этой маленькой гостиной.
Gemma's friendship, her grave unconsciousness of the charm she exercised over him, her frank and simple comradeship were the brightest things for him in a life that was none too bright; and whenever he began to feel more than usually depressed he would come in here after business hours and sit with her, generally in silence, watching her as she bent over her needlework or poured out tea. Дружеское обращение Джеммы, то, что она совершенно не подозревала своей власти над ним, ее простота и сердечность – все это озаряло светом его далеко не радостную жизнь. И всякий раз, когда Мартини становилось особенно грустно, он приходил сюда по окончании работы, сидел, большей частью молча, и смотрел, как она склоняется над шитьем или разливает чай.
She never questioned him about his troubles or expressed any sympathy in words; but he always went away stronger and calmer, feeling, as he put it to himself, that he could "trudge through another fortnight quite respectably." Джемма ни о чем его не расспрашивала, не выражала ему своего сочувствия. И все-таки он уходил от нее ободренный и успокоенный, чувствуя, что «теперь можно протянуть еще недельку-другую».
She possessed, without knowing it, the rare gift of consolation; and when, two years ago, his dearest friends had been betrayed in Calabria and shot down like wolves, her steady faith had been perhaps the thing which had saved him from despair. Она, сама того не зная, обладала редким даром приносить утешение, и, когда два года назад лучшие друзья Мартини были изменнически преданы в Калабрии[51] и перестреляны, – быть может, только непоколебимая твердость ее духа и спасла его от полного отчаяния.
On Sunday mornings he sometimes came in to "talk business," that expression standing for anything connected with the practical work of the Mazzinian party, of which they both were active and devoted members. В воскресные дни он иногда приходил по утрам «поговорить о делах», то есть о работе партии Мадзини, деятельными и преданными членами которой были они оба.
She was quite a different creature then; keen, cool, and logical, perfectly accurate and perfectly neutral. Тогда Джемма преображалась: она была проницательна, хладнокровна, логична, неизменно пунктуальна и беспристрастна.
Those who saw her only at her political work regarded her as a trained and disciplined conspirator, trustworthy, courageous, in every way a valuable member of the party, but somehow lacking in life and individuality. Те, кто знал Джемму только по партийной работе, считали ее опытным и дисциплинированным товарищем, вполне достойным доверия, смелым и во всех отношениях ценным членом партии, но не признавали за ней яркой индивидуальности.
"She's a born conspirator, worth any dozen of us; and she is nothing more," Galli had said of her. «Она прирожденный конспиратор, стоящий десятка таких, как мы, но больше о ней ничего не скажешь», – говорил Галли.
The "Madonna Gemma" whom Martini knew was very difficult to get at. «Мадонна Джемма», которую так хорошо знал Мартини, открывала себя далеко не всем.
"Well, and what is your 'new satirist' like?" she asked, glancing back over her shoulder as she opened the sideboard. "There, Cesare, there are barley-sugar and candied angelica for you. – Ну, так что же представляет собой ваш новый сатирик? – спросила она, открывая буфет и глядя через плечо на Мартини. – Вот вам, Чезаре, ячменный сахар и глазированные фрукты.
I wonder, by the way, why revolutionary men are always so fond of sweets." И почему это, кстати сказать, революционеры так любят сладкое?
"Other men are, too, only they think it beneath their dignity to confess it. The new satirist? Oh, the kind of man that ordinary women will rave over and you will dislike. – Другие тоже любят, только считают ниже своего достоинства сознаваться в этом… Новый сатирик – типичный дамский кумир, но вам он, конечно, не понравится.
A sort of professional dealer in sharp speeches, that goes about the world with a lackadaisical manner and a handsome ballet-girl dangling on to his coat-tails." Своего рода профессиональный остряк, который с томным видом бродит по свету в сопровождении хорошенькой танцовщицы.
"Do you mean that there is really a ballet-girl, or simply that you feel cross and want to imitate the sharp speeches?" – Танцовщица существует на самом деле или вы просто не в духе и тоже решили стать профессиональным остряком?
"The Lord defend me! – Боже сохрани!
No; the ballet-girl is real enough and handsome enough, too, for those who like shrewish beauty. Танцовщица – существо вполне реальное и должна нравиться любителям жгучих брюнеток.
Personally, I don't. У меня лично вкусы другие.
She's a Hungarian gipsy, or something of that kind, so Riccardo says; from some provincial theatre in Galicia. Pиккардо говорит, что она венгерская цыганка. Pиварес вывез ее из какого-то провинциального театрика в Галиции.
He seems to be rather a cool hand; he has been introducing the girl to people just as if she were his maiden aunt." И, по-видимому, наш Овод порядочный наглец – он как ни в чем не бывало вводит ее в общество, точно это его престарелая тетушка.
"Well, that's only fair if he has taken her away from her home." – Ну что ж, такая порядочность делает ему честь. Ведь другого дома, другого круга знакомств у этой женщины нет.
"You may look at things that way, dear Madonna, but society won't. – В свете к подобным вещам относятся несколько иначе, не так, как вы, мадонна.
I think most people will very much resent being introduced to a woman whom they know to be his mistress." Вряд ли там кто-нибудь сочтет для себя большой честью знакомство с чьей-то любовницей.
"How can they know it unless he tells them so?" – А откуда известно, любовница она или нет? Не с его же слов!
"It's plain enough; you'll see if you meet her. – Тут не может быть никаких сомнений – достаточно одного взгляда на нее.
But I should think even he would not have the audacity to bring her to the Grassinis'." Но я думаю, что даже у Pивареса не хватит смелости ввести эту особу в дом Грассини.
"They wouldn't receive her. – Да ее там и не приняли бы.
Signora Grassini is not the woman to do unconventional things of that kind. Синьора Грассини не потерпит такого нарушения приличий.
But I wanted to hear about Signor Rivarez as a satirist, not as a man. Но меня интересует сам Pиварес, а не его частная жизнь.
Fabrizi told me he had been written to and had consented to come and take up the campaign against the Jesuits; and that is the last I have heard. Фабрицци говорил, что ему уже написали и он согласился приехать и начать здесь кампанию против иезуитов. Больше я ничего о нем не слышала.
There has been such a rush of work this week." Последнюю неделю была такая уйма работы.
"I don't know that I can tell you much more. – Я очень мало могу прибавить к тому, что вы знаете.
There doesn't seem to have been any difficulty over the money question, as we feared there would be. С оплатой, по-видимому, не оказалось никаких затруднений, как мы одно время опасались.
He's well off, it appears, and willing to work for nothing." Он, кажется, не нуждается и готов работать безвозмездно.
"Has he a private fortune, then?" – Значит, у него есть средства?
"Apparently he has; though it seems rather odd--you heard that night at Fabrizi's about the state the Duprez expedition found him in. – Должно быть. Хотя это очень странно. Вы помните, у Фабрицци рассказывали, в каком состоянии его подобрала экспедиция Дюпре.
But he has got shares in mines somewhere out in Brazil; and then he has been immensely successful as a feuilleton writer in Paris and Vienna and London. Но, говорят, у него есть паи в бразильских рудниках, а кроме того, он имел огромный успех как фельетонист в Париже, в Вене и в Лондоне.
He seems to have half a dozen languages at his finger-tips; and there's nothing to prevent his keeping up his newspaper connections from here. Он, кажется, владеет в совершенстве по крайней мере пятью-шестью языками, и ему ничто не помешает, живя здесь, продолжать сотрудничать в иностранных газетах.
Slanging the Jesuits won't take all his time." Ведь ругань по адресу иезуитов не отнимет у него так уж много времени.
"That's true, of course. It's time to start, Cesare. – Это верно… Однако нам пора идти, Чезаре.
Yes, I will wear the roses. Pозы я все-таки приколю.
Wait just a minute." Подождите минутку.
She ran upstairs, and came back with the roses in the bosom of her dress, and a long scarf of black Spanish lace thrown over her head. Она поднялась наверх и скоро вернулась с приколотыми к лифу розами и в черной испанской мантилье.
Martini surveyed her with artistic approval. Мартини окинул ее взглядом художника и сказал:
"You look like a queen, Madonna mia; like the great and wise Queen of Sheba." – Вы настоящая царица, мадонна моя, великая и мудрая царица Савская[52]!
"What an unkind speech!" she retorted, laughing; "when you know how hard I've been trying to mould myself into the image of the typical society lady! – Такое сравнение меня вовсе не радует, – возразила Джемма со смехом. – Если бы вы знали, сколько я положила трудов, чтобы иметь вид светской дамы!
Who wants a conspirator to look like the Queen of Sheba? Как – же можно конспиратору походить на царицу Савскую?
That's not the way to keep clear of spies." Это привлечет ко мне внимание шпиков.
"You'll never be able to personate the stupid society woman if you try for ever. – Все равно, сколько ни старайтесь, вам не удастся стать похожей на светскую пустышку.
But it doesn't matter, after all; you're too fair to look upon for spies to guess your opinions, even though you can't simper and hide behind your fan like Signora Grassini." Но это неважно. Вы слишком красивы, чтобы шпики, глядя на вас, угадали ваши политические убеждения. Так что вам не нужно глупо хихикать в веер, подобно синьоре Грассини.
"Now Cesare, let that poor woman alone! – Довольно, Чезаре, оставьте в покое эту бедную женщину.
There, take some more barley-sugar to sweeten your temper. Are you ready? Подсластите свой язык ячменным сахаром… Готово?
Then we had better start." Ну, теперь пойдемте.
Martini had been quite right in saying that the conversazione would be both crowded and dull. Мартини был прав, когда предсказывал, что вечер будет многолюдный и скучный.
The literary men talked polite small-talk and looked hopelessly bored, while the "nondescript crowd of tourists and Russian princes" fluttered up and down the rooms, asking each other who were the various celebrities and trying to carry on intellectual conversation. Литераторы вежливо болтали о пустяках, и, видимо, безнадежно скучали, а разношерстная толпа туристов и русских князей переходила из комнаты в комнату, вопрошая всех, где же тут знаменитости, и силясь поддерживать умный разговор.
Grassini was receiving his guests with a manner as carefully polished as his boots; but his cold face lighted up at the sight of Gemma. Грассини принимал гостей с вежливостью, так же тщательно отполированной, как и его ботинки. Когда он увидал Джемму, его холодное лицо оживилось.
He did not really like her and indeed was secretly a little afraid of her; but he realized that without her his drawing room would lack a great attraction. В сущности Грассини не любил Джемму и в глубине души даже побаивался ее, но он понимал, что без этой женщины его салон проиграл бы в значительной степени.
He had risen high in his profession, and now that he was rich and well known his chief ambition was to make of his house a centre of liberal and intellectual society. Дела Грассини шли хорошо, ему удалось выдвинуться на своем поприще, и теперь, став человеком богатым и известным, он задался целью сделать свой дом центром интеллигентного либерального общества.
He was painfully conscious that the insignificant, overdressed little woman whom in his youth he had made the mistake of marrying was not fit, with her vapid talk and faded prettiness, to be the mistress of a great literary salon. Грассини с горечью сознавал, что увядшая разряженная куколка, на которой он так опрометчиво женился в молодости, не годится в хозяйки большого литературного салона.
When he could prevail upon Gemma to come he always felt that the evening would be a success. Когда появлялась Джемма, он мог быть уверен, что вечер пройдет удачно.
Her quiet graciousness of manner set the guests at their ease, and her very presence seemed to lay the spectre of vulgarity which always, in his imagination, haunted the house. Спокойные и изящные манеры этой женщины вносили в общество непринужденность, и одно ее присутствие стирало тот налет вульгарности, который, как ему казалось, отличал его дом.
Signora Grassini greeted Gemma affectionately, exclaiming in a loud whisper: Синьора Грассини встретила Джемму очень приветливо.
"How charming you look to-night!" and examining the white cashmere with viciously critical eyes. – Как вы сегодня очаровательны! – громким шепотом сказала она, окидывая белое кашемировое платье враждебно-критическим взором.
She hated her visitor rancourously, for the very things for which Martini loved her; for her quiet strength of character; for her grave, sincere directness; for the steady balance of her mind; for the very expression of her face. Синьора Грассини всем сердцем ненавидела свою гостью именно за то, за что Мартини любил ее: за спокойную силу характера, за прямоту, за здравый ум, даже за выражение лица.
And when Signora Grassini hated a woman, she showed it by effusive tenderness. А если синьора Грассини ненавидела женщину, она была с ней подчеркнуто нежна.
Gemma took the compliments and endearments for what they were worth, and troubled her head no more about them. Джемма хорошо знала цену всем этим комплиментам и нежностям, и пропускала их мимо ушей.
What is called "going into society" was in her eyes one of the wearisome and rather unpleasant tasks which a conspirator who wishes not to attract the notice of spies must conscientiously fulfil. Такие «выезды в свет» были для нее утомительной и неприятной обязанностью, которую должен выполнять каждый конспиратор, если он не хочет привлечь внимание полиции.
She classed it together with the laborious work of writing in cipher; and, knowing how valuable a practical safeguard against suspicion is the reputation of being a well-dressed woman, studied the fashion-plates as carefully as she did the keys of her ciphers. Она считала эту работу не менее утомительной, чем работу шифровальщика, и, зная, насколько важно для отвлечения подозрений иметь репутацию светской женщины, изучала модные журналы так же тщательно, как ключи к шифрам.
The bored and melancholy literary lions brightened up a little at the sound of Gemma's name; she was very popular among them; and the radical journalists, especially, gravitated at once to her end of the long room. Скучающие литературные львы несколько оживились, лишь только доложили о Джемме. Она пользовалась популярностью в их среде, и журналисты радикального направления сейчас же потянулись к ней.
But she was far too practised a conspirator to let them monopolize her. Но Джемма была слишком опытным конспиратором, чтобы отдать им все свое внимание.
Radicals could be had any day; and now, when they came crowding round her, she gently sent them about their business, reminding them with a smile that they need not waste their time on converting her when there were so many tourists in need of instruction. С радикалами можно встречаться каждый день, поэтому теперь она мягко указала им их настоящее дело, заметив с улыбкой, что не стоит тратить время на нее, когда здесь так много туристов, – говорить нужно с ними.
For her part, she devoted herself to an English M. P. whose sympathies the republican party was anxious to gain; and, knowing him to be a specialist on finance, she first won his attention by asking his opinion on a technical point concerning the Austrian currency, and then deftly turned the conversation to the condition of the Lombardo-Venetian revenue. Сама же усердно занялась членом английского парламента, сочувствие которого было очень важно для республиканской партии. Он был известный финансист, и Джемма сначала спросила его мнение о каком-то техническом вопросе, связанном с австрийской валютой, а потом ловко навела разговор на состояние ломбардо-венецианского бюджета.
The Englishman, who had expected to be bored with small-talk, looked askance at her, evidently fearing that he had fallen into the clutches of a blue-stocking; but finding that she was both pleasant to look at and interesting to talk to, surrendered completely and plunged into as grave a discussion of Italian finance as if she had been Metternich. Англичанин, ожидавший обычной светской болтовни, покосился на Джемму, испугавшись, очевидно, что попал в когти к синему чулку. Но, убедившись, что разговаривать с этой женщиной не менее приятно, чем смотреть на нее, он покорился и стал так глубокомысленно обсуждать итальянский бюджет, словно перед ним был сам Меттерних[53].
When Grassini brought up a Frenchman "who wishes to ask Signora Bolla something about the history of Young Italy," the M. P. rose with a bewildered sense that perhaps there was more ground for Italian discontent than he had supposed. Когда Грассини подвел к Джемме француза, который пожелал узнать у синьоры Боллы историю возникновения «Молодой Италии», изумленный член парламента уверился, что Италия действительно имеет больше оснований для недовольства, чем он предполагал.
Later in the evening Gemma slipped out on to the terrace under the drawing-room windows to sit alone for a few moments among the great camellias and oleanders. В конце вечера Джемма незаметно выскользнула из гостиной на террасу; ей хотелось посидеть одной у высоких камелий и олеандров.
The close air and continually shifting crowd in the rooms were beginning to give her a headache. От духоты и бесконечного потока гостей у нее разболелась голова.
At the further end of the terrace stood a row of palms and tree-ferns, planted in large tubs which were hidden by a bank of lilies and other flowering plants. В конце террасы в больших кадках, скрытых бордюром из лилий и других цветущих растений, стояли пальмы и высокие папоротники.
The whole formed a complete screen, behind which was a little nook commanding a beautiful view out across the valley. Все это вместе образовывало сплошную ширму, за которой оставался свободный уголок с прекрасным видом на долину.
The branches of a pomegranate tree, clustered with late blossoms, hung beside the narrow opening between the plants. Ветви гранатового дерева, усыпанные поздними цветами, свисали над узким проходом между растениями.
In this nook Gemma took refuge, hoping that no one would guess her whereabouts until she had secured herself against the threatening headache by a little rest and silence. В этот-то уголок и пробралась Джемма, надеясь, что никто не догадается, где она. Ей хотелось отдохнуть в тишине и уединении и избавиться от головной боли.
The night was warm and beautifully still; but coming out from the hot, close rooms she felt it cool, and drew her lace scarf about her head. Ночь была теплая, безмятежно тихая, но после душной гостиной воздух показался Джемме прохладным, и она накинула на голову мантилью.
Presently the sounds of voices and footsteps approaching along the terrace roused her from the dreamy state into which she had fallen. Звуки приближающихся шагов и чьи-то голоса заставили ее очнуться от дремоты, которая начала ею овладевать.
She drew back into the shadow, hoping to escape notice and get a few more precious minutes of silence before again having to rack her tired brain for conversation. Она подалась дальше в тень, надеясь остаться незамеченной и выиграть еще несколько драгоценных минут тишины, прежде чем вернуться к праздной болтовне в гостиной.
To her great annoyance the footsteps paused near to the screen; then Signora Grassini's thin, piping little voice broke off for a moment in its stream of chatter. Но, к ее величайшей досаде, шаги затихли как раз у плотной ширмы растений. Тонкий, писклявый голосок синьоры Грассини умолк.
The other voice, a man's, was remarkably soft and musical; but its sweetness of tone was marred by a peculiar, purring drawl, perhaps mere affectation, more probably the result of a habitual effort to conquer some impediment of speech, but in any case very unpleasant. Послышался мужской голос, мягкий и музыкальный; однако странная манера его обладателя растягивать слова немного резала слух. Что это было – просто рисовка или прием, рассчитанный на то, чтобы скрыть какой-то недостаток речи? Так или иначе – впечатление получалось неприятное.
"English, did you say?" it asked. "But surely the name is quite Italian. – Англичанка? – проговорил этот голос. – Но фамилия у нее итальянская.
What was it-- Bolla?" Как вы сказали – Болла?
"Yes; she is the widow of poor Giovanni Bolla, who died in England about four years ago,-- don't you remember? – Да. Она вдова несчастного Джиованни Боллы – помните, он умер в Англии года четыре назад.
Ah, I forgot--you lead such a wandering life; we can't expect you to know of all our unhappy country's martyrs--they are so many!" Ах да, я все забываю: вы ведете кочующий образ жизни, и от вас нельзя требовать, чтобы вы знали всех страдальцев нашей несчастной родины. Их так много!
Signora Grassini sighed. Синьора Грассини вздохнула.
She always talked in this style to strangers; the role of a patriotic mourner for the sorrows of Italy formed an effective combination with her boarding-school manner and pretty infantine pout. Она всегда беседовала с иностранцами в таком тоне. Pоль патриотки, скорбящей о бедствиях Италии, представляла эффектное сочетание с ее институтскими манерами и наивным выражением лица.
"Died in England!" repeated the other voice. "Was he a refugee, then? – Умер в Англии… – повторил мужской голос. – Значит, он был эмигрантом?
I seem to recognize the name, somehow; was he not connected with Young Italy in its early days?" Я когда-то слышал это имя. Не входил ли Болла в организацию «Молодая Италия» в первые годы ее существования?
"Yes; he was one of the unfortunate young men who were arrested in – Да, Боллу в числе других несчастных юношей арестовали в тридцать третьем году.
'33--you remember that sad affair? Припоминаете это печальное дело?
He was released in a few months; then, two or three years later, when there was a warrant out against him again, he escaped to England. Его освободили через несколько месяцев, а потом, спустя два-три года, был подписан новый приказ о его аресте, и он бежал в Англию.
The next we heard was that he was married there. Затем до нас дошли слухи, что он женился там.
It was a most romantic affair altogether, but poor Bolla always was romantic." В высшей степени романтическая история, но бедный Болла всегда был романтиком.
"And then he died in England, you say?" – Умер в Англии, вы говорите?
"Yes, of consumption; he could not stand that terrible English climate. – Да, от чахотки. Не вынес ужасного английского климата.
And she lost her only child just before his death; it caught scarlet fever. А перед самой его смертью жена лишилась и единственного сына: он умер от скарлатины.
Very sad, is it not? Не правда ли, какая грустная история?
And we are all so fond of dear Gemma! Мы все так любим милую Джемму!
She is a little stiff, poor thing; the English always are, you know; but I think her troubles have made her melancholy, and----" Она, бедняжка, немного чопорна, как все англичанки. Но перенести столько несчастий! Поневоле станешь печальной и…
Gemma stood up and pushed back the boughs of the pomegranate tree. Джемма встала и раздвинула ветви гранатового дерева.
This retailing of her private sorrows for purposes of small-talk was almost unbearable to her, and there was visible annoyance in her face as she stepped into the light. Слушать, как посторонние люди болтают о пережитых ею горестях, было невыносимо, и она вышла на свет, не скрывая своего неудовольствия.
"Ah! here she is!" exclaimed the hostess, with admirable coolness. "Gemma, dear, I was wondering where you could have disappeared to. – А вот и она сама! – как ни в чем не бывало воскликнула хозяйка. – Джемма, дорогая, а я-то недоумевала, куда вы пропали!
Signor Felice Rivarez wishes to make your acquaintance." Синьор Феличе Pиварес хочет познакомиться с вами.
"So it's the Gadfly," thought Gemma, looking at him with some curiosity. «Так вот он, Овод!»-подумала Джемма, с любопытством вглядываясь в него.
He bowed to her decorously enough, but his eyes glanced over her face and figure with a look which seemed to her insolently keen and inquisitorial. Pиварес учтиво поклонился и окинул ее взглядом, который показался ей пронизывающим и даже дерзким.
"You have found a d-d-delightful little nook here," he remarked, looking at the thick screen; "and w-w-what a charming view!" – Вы выбрали себе в-восхитительный уголок, – сказал он, глядя на плотную ширму зелени. – И какой отсюда п-прекрасный вид!
"Yes; it's a pretty corner. – Да, уголок чудесный.
I came out here to get some air." Я пришла сюда подышать свежим воздухом.
"It seems almost ungrateful to the good God to stay indoors on such a lovely night," said the hostess, raising her eyes to the stars. (She had good eyelashes and liked to show them.) "Look, signore! – В такую чудную ночь сидеть в комнатах просто грешно, – проговорила хозяйка, поднимая глаза к звездам. (У нее были красивые ресницы, и она любила показывать их.) – Взгляните, синьор: ну разве не рай наша милая Италия?
Would not our sweet Italy be heaven on earth if only she were free? Если б она была только свободна!
To think that she should be a bond-slave, with such flowers and such skies!" Страна-рабыня! Страна с такими цветами, с таким небом!
"And such patriotic women!" the Gadfly murmured in his soft, languid drawl. – И с такими патриотками! – томно протянул Овод.
Gemma glanced round at him in some trepidation; his impudence was too glaring, surely, to deceive anyone. Джемма взглянула на него почти с испугом: такая дерзость не могла пройти незамеченной.
But she had underrated Signora Grassini's appetite for compliments; the poor woman cast down her lashes with a sigh. Но она не учла, насколько падка синьора Грассини на комплименты, а та, бедняжка, со вздохом потупила глазки:
"Ah, signore, it is so little that a woman can do! – Ах, синьор, женщина так мало может сделать!
Perhaps some day I may prove my right to the name of an Italian--who knows? Но как знать, может быть, мне и удастся доказать когда-нибудь, что я имею право называть себя итальянкой… А сейчас мне нужно вернуться к своим обязанностям.
And now I must go back to my social duties; the French ambassador has begged me to introduce his ward to all the notabilities; you must come in presently and see her. Французский посол просил меня познакомить его воспитанницу со всеми знаменитостями. Вы должны тоже представиться ей.
She is a most charming girl. Она прелестная девушка.
Gemma, dear, I brought Signor Rivarez out to show him our beautiful view; I must leave him under your care. Джемма, дорогая, я привела синьора Pивареса, чтобы показать ему, какой отсюда открывается чудесный вид.
I know you will look after him and introduce him to everyone. Оставляю его на ваше попечение.
Ah! there is that delightful Russian prince! Я уверена, что вы позаботитесь о нем и познакомите его со всеми… А вот и обворожительный русский князь!
Have you met him? Вы с ним не встречались?
They say he is a great favourite of the Emperor Nicholas. Говорят, это фаворит императора Николая.
He is military commander of some Polish town with a name that nobody can pronounce. Он командует гарнизоном какого-то польского города с таким названием, что и не выговоришь.
Quelle nuit magnifique! Quelle nuit magnifigue!
N'est-ce-pas, mon prince?" N'estce pas, mon prince?[54]
She fluttered away, chattering volubly to a bull-necked man with a heavy jaw and a coat glittering with orders; and her plaintive dirges for "notre malheureuse patrie," interpolated with "charmant" and "mon prince," died away along the terrace. Она порхнула, щебеча, к господину с бычьей шеей, тяжелой челюстью и множеством орденов на мундире, и вскоре ее жалобные причитания о «нашем несчастном отечестве», пересыпанные возгласами «charmant»[55] и «mon prince»[56], замерли вдали.
Gemma stood quite still beside the pomegranate tree. Джемма молча стояла под гранатовым деревом.
She was sorry for the poor, silly little woman, and annoyed at the Gadfly's languid insolence. Ее возмутила дерзость Овода, и она пожалела бедную, глупенькую женщину.
He was watching the retreating figures with an expression of face that angered her; it seemed ungenerous to mock at such pitiable creatures. Он проводил удаляющуюся пару таким взглядом, что Джемму просто зло взяло: насмехаться над этим жалким существом было невеликодушно.
"There go Italian and--Russian patriotism," he said, turning to her with a smile; "arm in arm and mightily pleased with each other's company. – Вот вам итальянский и русский патриотизм, – сказал Овод, с улыбкой поворачиваясь к ней. – Идут под ручку, такие довольные друг другом!
Which do you prefer?" Какой вам больше нравится?
She frowned slightly and made no answer. Джемма нахмурилась и промолчала.
"Of c-course," he went on; "it's all a question of p-personal taste; but I think, of the two, I like the Russian variety best--it's so thorough. – Конечно, это д-дело вкуса, – продолжал Pиварес, – но, по-моему, русская разновидность патриотизма лучше – в ней чувствуется такая добротность!
If Russia had to depend on flowers and skies for her supremacy instead of on powder and shot, how long do you think 'mon prince' would k-keep that Polish fortress?" Если б Pоссия полагалась на цветы и небеса вместо пороха и пушек, вряд ли «mon prince» удержался бы в своей п-польской крепости.
"I think," she answered coldly, "that we can hold our personal opinions without ridiculing a woman whose guests we are." – Высказывать свои взгляды можно, – холодно проговорила Джемма, – но зачем попутно высмеивать хозяйку дома!
"Ah, yes! – Да, правда, я забыл, как в-высоко ставят в Италии долг гостеприимства.
I f-forgot the obligations of hospitality here in Italy; they are a wonderfully hospitable people, these Italians. Удивительно гостеприимный народ эти итальянцы!
I'm sure the Austrians find them so. Я уверен, что австрийцы тоже это находят.
Won't you sit down?" Не хотите ли сесть?
He limped across the terrace to fetch a chair for her, and placed himself opposite to her, leaning against the balustrade. Прихрамывая, он прошел по террасе и принес Джемме стул, а сам стал против нее, облокотившись о балюстраду.
The light from a window was shining full on his face; and she was able to study it at her leisure. Свет из окна падал ему прямо в лицо, и теперь его можно было рассмотреть как следует.
She was disappointed. Джемма была разочарована.
She had expected to see a striking and powerful, if not pleasant face; but the most salient points of his appearance were a tendency to foppishness in dress and rather more than a tendency to a certain veiled insolence of expression and manner. Она ожидала увидеть лицо если не очень приятное, то во всяком случае запоминающееся, с властным взглядом. Но в этом человеке прежде всего бросалась в глаза склонность к франтовству и почти нескрываемая надменность.
For the rest, he was as swarthy as a mulatto, and, notwithstanding his lameness, as agile as a cat. Он был смугл, как мулат, и, несмотря на хромоту, проворен, как кошка.
His whole personality was oddly suggestive of a black jaguar. Всем своим обликом он напоминал черного ягуара.
The forehead and left cheek were terribly disfigured by the long crooked scar of the old sabre-cut; and she had already noticed that, when he began to stammer in speaking, that side of his face was affected with a nervous twitch. Лоб и левая щека у него были обезображены длинным кривым шрамом – по-видимому, от удара саблей. Джемма заметила, что, когда он начинал заикаться, левую сторону лица подергивала нервная судорога.
But for these defects he would have been, in a certain restless and uncomfortable way, rather handsome; but it was not an attractive face. Не будь этих недостатков, он был бы, пожалуй, своеобразно красив, но в общем лицо его не отличалось привлекательностью.
Presently he began again in his soft, murmuring purr ("Just the voice a jaguar would talk in, if it could speak and were in a good humour," Gemma said to herself with rising irritation). Овод снова заговорил своим мягким, певучим голосом, точно мурлыкая. «Вот так говорил бы ягуар, будь он в хорошем настроении и имей он дар речи», – подумала Джемма, раздражаясь все больше и больше.
"I hear," he said, "that you are interested in the radical press, and write for the papers." – Я слышал, – сказал он, – что вы интересуетесь радикальной прессой и даже сами сотрудничаете в газетах.
"I write a little; I have not time to do much." – Пишу иногда. У меня мало свободного времени.
"Ah, of course! I understood from Signora Grassini that you undertake other important work as well." – Ах да, это понятно: синьора Грассини говорила мне, что вы заняты и другими важными делами.
Gemma raised her eyebrows slightly. Джемма подняла брови.
Signora Grassini, like the silly little woman she was, had evidently been chattering imprudently to this slippery creature, whom Gemma, for her part, was beginning actually to dislike. Очевидно, синьора Грассини по своей глупости наболтала лишнего этому ненадежному человеку, который теперь уже окончательно не нравился Джемме.
"My time is a good deal taken up," she said rather stiffly; "but Signora Grassini overrates the importance of my occupations. They are mostly of a very trivial character." – Да, это правда, я очень занята, но синьора Грассини преувеличивает значение моей работы, – сухо ответила она. – Все это по большей части совсем несложные дела.
"Well, the world would be in a bad way if we ALL of us spent our time in chanting dirges for Italy. – Ну что ж, было бы очень плохо, если бы все мы только и делали, что оплакивали Италию.
I should think the neighbourhood of our host of this evening and his wife would make anybody frivolous, in self-defence. Мне кажется, общество нашего хозяина и его супруги может привести каждого в легкомысленное настроение. Это необходимо в целях самозащиты.
Oh, yes, I know what you're going to say; you are perfectly right, but they are both so deliciously funny with their patriotism.--Are you going in already? Да, да! Я знаю, что вы хотите сказать. Правильно, правильно! Но их ходульный патриотизм меня просто смешит!.. Вы хотите вернуться в комнаты?..
It is so nice out here!" Зачем? Здесь так хорошо!
"I think I will go in now. – Нет, нужно идти.
Is that my scarf? Thank you." Ах, моя мантилья… Благодарю вас.
He had picked it up, and now stood looking at her with wide eyes as blue and innocent as forget-me-nots in a brook. Pиварес поднял мантилью, выпрямившись, посмотрел на Джемму глазами невинными и синими, как незабудки у ручья.
"I know you are offended with me," he said penitently, "for fooling that painted-up wax doll; but what can a fellow do?" – Я знаю, вы сердитесь на меня за то, что я смеюсь над этой раскрашенной куколкой, – проговорил он тоном кающегося грешника, – Но разве можно не смеяться над ней?
"Since you ask me, I do think it an ungenerous and--well--cowardly thing to hold one's intellectual inferiors up to ridicule in that way; it is like laughing at a cripple, or------" – Если вы меня спрашиваете, я вам скажу: по-моему, невеликодушно и… нечестно высмеивать умственное убожество человека. Это все равно, что смеяться над калекой или…
He caught his breath suddenly, painfully; and shrank back, glancing at his lame foot and mutilated hand. In another instant he recovered his self-possession and burst out laughing. Он вдруг болезненно перевел дыхание и, отшатнувшись от Джеммы, взглянул на свою хромую ногу и искалеченную руку, но через секунду овладел собой и разразился хохотом:
"That's hardly a fair comparison, signora; we cripples don't flaunt our deformities in people's faces as she does her stupidity. At least give us credit for recognizing that crooked backs are no pleasanter than crooked ways. There is a step here; will you take my arm?" – Сравнение не слишком удачное, синьора: мы, калеки, не кичимся своим уродством, как эта женщина кичится своей глупостью, и признаем, что физические изъяны ничуть не лучше изъянов моральных… Здесь ступенька – обопритесь о мою руку.
She re-entered the house in embarrassed silence; his unexpected sensitiveness had completely disconcerted her. Джемма молча шла рядом с ним; его неожиданная чувствительность смутила ее и сбила с толку.
Directly he opened the door of the great reception room she realized that something unusual had happened in her absence. Как только Pиварес распахнул перед ней двери зала, она поняла, что в их отсутствие здесь что-то случилось.
Most of the gentlemen looked both angry and uncomfortable; the ladies, with hot cheeks and carefully feigned unconsciousness, were all collected at one end of the room; the host was fingering his eye-glasses with suppressed but unmistakable fury, and a little group of tourists stood in a corner casting amused glances at the further end of the room. На лицах мужчин было написано и негодование и растерянность; дамы толпились у дверей, напустив на себя непринужденный вид, будто ничего и не произошло, но их щеки пылали румянцем. Хозяин то и дело поправлял очки, тщетно пытаясь скрыть свою ярость, а туристы, собравшись кучкой, бросали любопытные взгляды в дальний конец зала.
Evidently something was going on there which appeared to them in the light of a joke, and to most of the guests in that of an insult. Очевидно, там и происходило то, что казалось им таким забавным, а всем прочим – оскорбительным.
Signora Grassini alone did not appear to have noticed anything; she was fluttering her fan coquettishly and chattering to the secretary of the Dutch embassy, who listened with a broad grin on his face. Одна синьора Грассини ничего не замечала. Кокетливо играя веером, она болтала с секретарем голландского посольства, который слушал ее ухмыляясь.
Gemma paused an instant in the doorway, turning to see if the Gadfly, too, had noticed the disturbed appearance of the company. Джемма остановилась в дверях и посмотрела на своего спутника – уловил ли он это всеобщее замешательство?
There was no mistaking the malicious triumph in his eyes as he glanced from the face of the blissfully unconscious hostess to a sofa at the end of the room. Овод перевел взгляд с пребывающей в блаженном неведении хозяйки на диван в глубине зала, и по его лицу скользнуло выражение злого торжества.
She understood at once; he had brought his mistress here under some false colour, which had deceived no one but Signora Grassini. Джемма догадалась сразу: он явился сюда со своей любовницей, выдав ее за нечто другое, и провел лишь одну синьору Грассини.
The gipsy-girl was leaning back on the sofa, surrounded by a group of simpering dandies and blandly ironical cavalry officers. Цыганка сидела, откинувшись на спинку дивана, окруженная молодыми людьми и кавалерийскими офицерами, которые любезничали с ней, не скрывая иронических улыбочек.
She was gorgeously dressed in amber and scarlet, with an Oriental brilliancy of tint and profusion of ornament as startling in a Florentine literary salon as if she had been some tropical bird among sparrows and starlings. Восточная яркость ее роскошного желто-красного платья и обилие драгоценностей резко выделялись в этом флорентийском литературном салоне – словно какая-то тропическая птица залетела в стаю скворцов и ворон.
She herself seemed to feel out of place, and looked at the offended ladies with a fiercely contemptuous scowl. Эта женщина сама явно чувствовала себя здесь не в своей тарелке и поглядывала на оскорбленных ее присутствием дам с презрительно-злой гримасой.
Catching sight of the Gadfly as he crossed the room with Gemma, she sprang up and came towards him, with a voluble flood of painfully incorrect French. Увидев Овода, она вскочила с дивана, подошла к нему и быстро заговорила на ломаном французском языке:
"M. Rivarez, I have been looking for you everywhere! – Мосье Pиварес, я вас всюду искала!
Count Saltykov wants to know whether you can go to his villa to-morrow night. Граф Салтыков спрашивает, приедете ли вы к нему завтра вечером на виллу?
There will be dancing." Будут танцы.
"I am sorry I can't go; but then I couldn't dance if I did. – Очень сожалею, но вынужден отказаться.
Signora Bolla, allow me to introduce to you Mme. Zita Reni." К тому же танцевать я не могу… Синьора Болла, разрешите мне представить вам мадам Зиту Pени.
The gipsy glanced round at Gemma with a half defiant air and bowed stiffly. Цыганка бросила на Джемму почти вызывающий взгляд и сухо поклонилась.
She was certainly handsome enough, as Martini had said, with a vivid, animal, unintelligent beauty; and the perfect harmony and freedom of her movements were delightful to see; but her forehead was low and narrow, and the line of her delicate nostrils was unsympathetic, almost cruel. Мартини сказал правду: она была, несомненно, красива, но в этой красоте чувствовалось что-то грубое, неодухотворенное. Ее свободные, грациозные движения радовали глаз, а лоб был низкий, очертания тонких ноздрей неприятные, чуть ли не хищные.
The sense of oppression which Gemma had felt in the Gadfly's society was intensified by the gypsy's presence; and when, a moment later, the host came up to beg Signora Bolla to help him entertain some tourists in the other room, she consented with an odd feeling of relief. Присутствие цыганки только усилило неловкость, которую Джемма ощущала наедине с Оводом, и она почувствовала какое-то странное облегчение, когда спустя минуту к ней подошел хозяин и попросил ее занять туристов в соседней комнате.
. . . . . * * *
"Well, Madonna, and what do you think of the Gadfly?" Martini asked as they drove back to Florence late at night. – Ну, что вы скажете об Оводе, мадонна? – спросил Мартини Джемму, когда они поздней ночью возвращались во Флоренцию. – Вот наглец!
"Did you ever see anything quite so shameless as the way he fooled that poor little Grassini woman?" Как он посмел так одурачить бедную синьору Грассини!
"About the ballet-girl, you mean?" – Вы о танцовщице?
"Yes, he persuaded her the girl was going to be the lion of the season. – Ну разумеется! Ведь он сказал, что эта танцовщица будет звездой сезона.
Signora Grassini would do anything for a celebrity." А синьора Грассини готова на все ради знаменитостей!
"I thought it an unfair and unkind thing to do; it put the Grassinis into a false position; and it was nothing less than cruel to the girl herself. – Да, такой поступок не делает ему чести. Он поставил хозяев в неловкое положение и, кроме того, не пощадил и эту женщину.
I am sure she felt ill at ease." Я уверена, что она чувствовала себя ужасно.
"You had a talk with him, didn't you? – Вы, кажется, говорили с ним?
What did you think of him?" Какое впечатление он на вас произвел?
"Oh, Cesare, I didn't think anything except how glad I was to see the last of him. – Знаете, Чезаре, я только и думала, как бы поскорее избавиться от него!
I never met anyone so fearfully tiring. Первый раз в жизни встречаю такого утомительного собеседника.
He gave me a headache in ten minutes. Через десять минут у меня начало стучать в висках.
He is like an incarnate demon of unrest." Это какой-то демон, не знающий покоя!
"I thought you wouldn't like him; and, to tell the truth, no more do I. – Я так и подумал, что он вам не понравится.
The man's as slippery as an eel; I don't trust him." Этот человек скользок, как угорь. Я ему не доверяю.