THE GADFLY — Овод

Стандартный

ov Роман повествует историю молодого, наивного, влюбленного, полного идей и романтических иллюзий Артура Бертона. Он оказался обманут, оклеветан и отвергнут всеми. Он исчезает, имитировав самоубийство, и вернувшись на родину спустя 13 лет под другим именем, человеком с изуродованной внешностью, исковерканной судьбой и ожесточенным сердцем. Он предстал перед людьми, которых когда-то горячо любил и знал, насмешливым циником со звучным и хлёстким журналистским псевдонимом Овод.
























Этель Лилиан Войнич - Овод - Часть 3 - Глава 6
THE GADFLY by E. L. VOYNICH Этель Лилиан Войнич Овод
PART III. Часть третья
CHAPTER VI. Глава VI
HEARING the cell-door unlocked, the Gadfly turned away his eyes with languid indifference. Овод услышал, как отпирают дверь, и равнодушно отвел взгляд в сторону.
He supposed that it was only the Governor, coming to worry him with another interrogation. Он подумал, что это опять идет полковник – изводить его новым допросом.
Several soldiers mounted the narrow stair, their carbines clanking against the wall; then a deferential voice said: На узкой лестнице послышались шаги солдат; приклады их карабинов задевали о стену. Потом кто-то произнес почтительным голосом:
"It is rather steep here, Your Eminence." – Ступеньки крутые, ваше преосвященство.
He started convulsively, and then shrank down, catching his breath under the stinging pressure of the straps. Овод судорожно рванулся, но ремни больно впились ему в тело, и он весь съежился, с трудом переводя дыхание.
Montanelli came in with the sergeant and three guards. В камеру вошел Монтанелли в сопровождении сержанта и трех часовых.
"If Your Eminence will kindly wait a moment," the sergeant began nervously, "one of my men will bring a chair. He has just gone to fetch it. – Сейчас вам принесут стул, ваше преосвященство, – сказал сержант. – Я уже распорядился.
Your Eminence will excuse us--if we had been expecting you, we should have been prepared." Извините, ваше преосвященство: если бы мы вас ожидали, все было бы приготовлено.
"There is no need for any preparation. – Не надо никаких приготовлений, сержант.
Will you kindly leave us alone, sergeant; and wait at the foot of the stairs with your men?" Будьте добры, оставьте нас одних. Подождите внизу.
"Yes, Your Eminence. Here is the chair; shall I put it beside him?" – Слушаю, ваше преосвященство… Вот и стул. Прикажете поставить около него?
The Gadfly was lying with closed eyes; but he felt that Montanelli was looking at him. Овод лежал с закрытыми глазами, но чувствовал на себе взгляд Монтанелли.
"I think he is asleep, Your Eminence," the sergeant was beginning, but the Gadfly opened his eyes. – Он, кажется, спит, ваше преосвященство, – сказал сержант. Но Овод открыл глаза.
"No," he said. – Нет, не сплю.
As the soldiers were leaving the cell they were stopped by a sudden exclamation from Montanelli; and, turning back, saw that he was bending down to examine the straps. Солдаты уже выходили из камеры, но внезапно вырвавшееся у Монтанелли восклицание остановило их. Они оглянулись и увидели, что кардинал наклонился над узником и рассматривает ремни.
"Who has been doing this?" he asked. – Кто это сделал? – спросил он.
The sergeant fumbled with his cap. Сержант мял в руках фуражку.
"It was by the Governor's express orders, Your Eminence." – Таково было распоряжение полковника, ваше преосвященство.
"I had no idea of this, Signer Rivarez," Montanelli said in a voice of great distress. – Я ничего об этом не знал, синьор Pиварес, – сказал Монтанелли упавшим голосом.
"I told Your Eminence," the Gadfly answered, with his hard smile, "that I n-n-never expected to be patted on the head." Овод улыбнулся своей злой улыбкой: – Как я уже говорил вашему преосвященству, я вовсе не ж-ждал, что меня будут гладить по головке.
"Sergeant, how long has this been going on?" – Когда было отдано распоряжение, сержант?
"Since he tried to escape, Your Eminence." – После побега, ваше преосвященство.
"That is, nearly a week? – Больше двух недель тому назад?
Bring a knife and cut these off at once." Принесите нож и сейчас же разрежьте ремни.
"May it please Your Eminence, the doctor wanted to take them off, but Colonel Ferrari wouldn't allow it." – Простите, ваше преосвященство, доктор тоже хотел снять их, но полковник Феррари не позволил.
"Bring a knife at once." – Немедленно принесите нож!
Montanelli had not raised his voice, but the soldiers could see that he was white with anger. Монтанелли не повысил голоса, но лицо его побелело от гнева.
The sergeant took a clasp-knife from his pocket, and bent down to cut the arm-strap. Сержант вынул из кармана складной нож и, наклонясь над Оводом, принялся разрезать ремень, стягивавший ему руки.
He was not a skilful-fingered man; and he jerked the strap tighter with an awkward movement, so that the Gadfly winced and bit his lip in spite of all his self-control. Он делал это очень неискусно и неловким движением затянул ремень еще сильнее. Овод вздрогнул и, не удержавшись, закусил губу.
Montanelli came forward at once. Монтанелли быстро шагнул вперед:
"You don't know how to do it; give me the knife." – Вы не умеете, дайте нож мне.
"Ah-h-h!" – А-а-а!
The Gadfly stretched out his arms with a long, rapturous sigh as the strap fell off. Овод расправил руки, и из груди его вырвался протяжный радостный вздох.
The next instant Montanelli had cut the other one, which bound his ankles. Еще мгновение – и Монтанелли разрезал ремни на ногах.
"Take off the irons, too, sergeant; and then come here. I want to speak to you." – Снимите с него кандалы, сержант, а потом подойдите ко мне: я хочу поговорить с вами.
He stood by the window, looking on, till the sergeant threw down the fetters and approached him. Став у окна, Монтанелли молча глядел, как с Овода снимают оковы. Сержант подошел к нему.
"Now," he said, "tell me everything that has been happening." – Pасскажите мне все, что произошло за это время, – сказал Монтанелли.
The sergeant, nothing loath, related all that he knew of the Gadfly's illness, of the "disciplinary measures," and of the doctor's unsuccessful attempt to interfere. Сержант с полной готовностью выполнил его просьбу и рассказал о болезни Овода и примененных к нему «дисциплинарных мерах» и о неудачном заступничестве врача.
"But I think, Your Eminence," he added, "that the colonel wanted the straps kept on as a means of getting evidence." – Но, по-моему, ваше преосвященство, – прибавил он, – полковник нарочно не велел снимать ремни, чтобы заставить его дать показания.
"Evidence?" – Показания?
"Yes, Your Eminence; the day before yesterday I heard him offer to have them taken off if he"--with a glance at the Gadfly--"would answer a question he had asked." – Да, ваше преосвященство. Я слышал третьего дня, как полковник предложил ему снять ремни, если только он… – сержант бросил быстрый взгляд на Овода, – согласится ответить на один его вопрос.
Montanelli clenched his hand on the window-sill, and the soldiers glanced at one another: they had never seen the gentle Cardinal angry before. Pука Монтанелли, лежавшая на подоконнике, сжалась в кулак. Солдаты переглянулись. Они еще никогда не видели, чтобы добрый кардинал гневался.
As for the Gadfly, he had forgotten their existence; he had forgotten everything except the physical sensation of freedom. А Овод в эту минуту забыл об их существовании, забыл обо всем на свете и ничего не хотел знать, кроме физического ощущения свободы.
He was cramped in every limb; and now stretched, and turned, and twisted about in a positive ecstasy of relief. У него бегали мурашки по всему телу, и теперь он с наслаждением потягивался и поворачивался с боку на бок.
"You can go now, sergeant," the Cardinal said. "You need not feel anxious about having committed a breach of discipline; it was your duty to tell me when I asked you. – Можете идти, сержант, – сказал кардинал. – Не беспокойтесь, вы неповинны в нарушении дисциплины, вы были обязаны ответить на мой вопрос.
See that no one disturbs us. Позаботьтесь, чтобы нам никто не мешал.
I will come out when I am ready." Я поговорю с ним и уйду.
When the door had closed behind the soldiers, he leaned on the window-sill and looked for a while at the sinking sun, so as to leave the Gadfly a little more breathing time. Когда дверь за солдатами затворилась, Монтанелли облокотился на подоконник и несколько минут смотрел на заходящее солнце, чтобы дать Оводу время прийти в себя.
"I have heard," he said presently, leaving the window, and sitting down beside the pallet, "that you wish to speak to me alone. If you feel well enough to tell me what you wanted to say, I am at your service." – Мне сказали, что вы хотите поговорить со мной наедине, – начал он, отходя от окна и садясь возле койки. – Если вы достаточно хорошо себя чувствуете, то я к вашим услугам.
He spoke very coldly, with a stiff, imperious manner that was not natural to him. Монтанелли говорил холодным, повелительным тоном, совершенно ему несвойственным.
Until the straps were off, the Gadfly was to him simply a grievously wronged and tortured human being; but now he recalled their last interview, and the deadly insult with which it had closed. Пока ремни не были сняты, Овод был для него лишь страдающим, замученным существом, но теперь ему вспомнился их последний разговор и смертельное оскорбление, которым он закончился.
The Gadfly looked up, resting his head lazily on one arm. Овод небрежно заложил руку за голову и поднял глаза на кардинала.
He possessed the gift of slipping into graceful attitudes; and when his face was in shadow no one would have guessed through what deep waters he had been passing. Он обладал прирожденной грацией движений, и когда его голова была в тени, никто не угадал бы, через какой ад прошел этот человек.
But, as he looked up, the clear evening light showed how haggard and colourless he was, and how plainly the trace of the last few days was stamped on him. Но сейчас, при ярком дневном свете, можно было разглядеть его измученное, бледное лицо и страшный, неизгладимый след, который оставили на этом лице страдания последних дней.
Montanelli's anger died away. И гнев Монтанелли исчез.
"I am afraid you have been terribly ill," he said. "I am sincerely sorry that I did not know of all this. – Вы, кажется, были больны, – сказал он. – Глубоко сожалею, что я не знал всего этого раньше.
I would have put a stop to it before." Я сразу прекратил бы истязания.
The Gadfly shrugged his shoulders. Овод пожал плечами.
"All's fair in war," he said coolly. "Your Eminence objects to straps theoretically, from the Christian standpoint; but it is hardly fair to expect the colonel to see that. – Война есть война, – холодно проговорил он. – Ваше преосвященство не признает ремней теоретически, с христианской точки зрения, но трудно требовать, чтобы полковник разделял ее.
He, no doubt, would prefer not to try them on his own skin--which is j-j-just my case. Он, без сомнения, не захотел бы знакомиться с ремнями на своей собственной шкуре, к-как случилось со мной.
But that is a matter of p-p-personal convenience. Но это вопрос только л-личного удобства.
At this moment I am undermost-- w-w-what would you have? Что поделаешь?
It is very kind of Your Eminence, though, to call here; but perhaps that was done from the C-c-christian standpoint, too. Я оказался побежденным… Во всяком случае, ваше преосвященство, с вашей стороны очень любезно, что вы посетили меня. Но, может быть, и это сделано на основании христианской морали?
Visiting prisoners--ah, yes! Посещение заключенных… Да, конечно!
I forgot. Я забыл.
'Inasmuch as ye did it unto one of the l-least of these'--it's not very complimentary, but one of the least is duly grateful." «Кто напоит единого из м-малых сих…»[91] и так далее. Не особенно это лестно, но один из «малых сих» вам чрезвычайно благодарен…
"Signor Rivarez," the Cardinal interrupted, "I have come here on your account--not on my own. – Синьор Pиварес, – прервал его кардинал, – я пришел сюда ради вас, а не ради себя.
If you had not been 'undermost,' as you call it, I should never have spoken to you again after what you said to me last week; but you have the double privilege of a prisoner and a sick man, and I could not refuse to come. Если бы вы не «оказались побежденным», как вы сами выражаетесь, я никогда не заговорил бы с вами снова после нашей последней встречи. Но у вас двойная привилегия: узника и больного, и я не мог отказать вам.
Have you anything to say to me, now I am here; or have you sent for me merely to amuse yourself by insulting an old man?" Вы действительно хотите что-то сообщить мне или послали за мной лишь для того, чтобы позабавиться, издеваясь над стариком?
There was no answer. Ответа не было.
The Gadfly had turned. away, and was lying with one hand across his eyes. Овод отвернулся и закрыл глаза рукой.
"I am--very sorry to trouble you," he said at last, huskily; "but could I have a little water?" – Простите, что приходится вас беспокоить… – сказал он наконец сдавленным голосом. – Дайте мне, пожалуйста, пить.
There was a jug of water standing by the window, and Montanelli rose and fetched it. На окне стояла кружка с водой. Монтанелли встал и принес ее.
As he slipped his arm round the Gadfly to lift him, he suddenly felt the damp, cold fingers close over his wrist like a vice. Наклонившись над узником и приподняв его за плечи, он вдруг почувствовал, как холодные, влажные пальцы Овода сжали ему кисть словно тисками.
"Give me your hand--quick--just a moment," the Gadfly whispered. "Oh, what difference does it make to you? – Дайте мне руку… скорее… на одну только минуту, – прошептал Овод. – Ведь от этого ничто не изменится!
Only one minute!" Только на минуту!
He sank down, hiding his face on Montanelli's arm, and quivering from head to foot. Он припал лицом к его руке и задрожал всем телом.
"Drink a little water," Montanelli said after a moment. – Выпейте воды, – сказал Монтанелли.
The Gadfly obeyed silently; then lay back on the pallet with closed eyes. Овод молча повиновался, потом снова лег и закрыл глаза.
He himself could have given no explanation of what had happened to him when Montanelli's hand had touched his cheek; he only knew that in all his life there had been nothing more terrible. Он сам не мог бы объяснить, что с ним произошло, когда рука кардинала коснулась его щеки. Он сознавал только, что это была самая страшная минута во всей его жизни.
Montanelli drew his chair closer to the pallet and sat down. Монтанелли придвинул стул ближе к койке и снова сел.
The Gadfly was lying quite motionless, like a corpse, and his face was livid and drawn. Овод лежал без движения, как труп, с мертвенно-бледным, осунувшимся лицом.
After a long silence, he opened his eyes, and fixed their haunting, spectral gaze on the Cardinal. После долгого молчания он открыл глаза, и его блуждающий взгляд остановился на Монтанелли.
"Thank you," he said. "I--am sorry. I think --you asked me something?" – Благодарю вас, – сказал он. – Простите… Вы, кажется, спрашивали меня о чем-то?
"You are not fit to talk. – Вам нельзя говорить.
If there is anything you want to say to me, I will try to come again to-morrow." Если хотите, я приду завтра.
"Please don't go, Your Eminence--indeed, there is nothing the matter with me. – Нет, не уходите, ваше преосвященство. Право, я совсем здоров.
I--I have been a little upset these few days; it was half of it malingering, though--the colonel will tell you so if you ask him." Просто немного поволновался последние дни. Да и то это больше притворство – спросите полковника, он вам все расскажет.
"I prefer to form my own conclusions," Montanelli answered quietly. – Я предпочитаю делать выводы сам, – спокойно ответил Монтанелли.
"S-so does the colonel. – Полковник тоже.
And occasionally, do you know, they are rather witty. И его выводы часто бывают в-весьма остроумны.
You w-w-wouldn't think it to look at him; but s-s-sometimes he gets hold of an or-r-riginal idea. Это трудно предположить, судя по его виду, но иной раз ему приходят в голову оригинальные идеи.
On Friday night, for instance--I think it was Friday, but I got a l-little mixed as to time towards the end--anyhow, I asked for a d-dose of opium--I remember that quite distinctly; and he came in here and said I m-might h-h-have it if I would tell him who un-l-l-locked the gate. В прошлую пятницу, например… кажется, это было в пятницу… я стал немного путать дни, ну да все равно… я попросил дать мне опиум. Это я помню очень хорошо. А он пришел сюда и заявил: опиум мне д-дадут, когда я скажу, кто отпер дверь камеры перед моим побегом.
I remember his saying: 'If it's real, you'll consent; if you don't, I shall look upon it as a p-proof that you are shamming.' «Если вы действительно больны, то согласитесь; если же откажетесь, я сочту это д-доказательством того, что вы притворяетесь».
It n-n-never oc-c-curred to me before how comic that is; it's one of the f-f-funniest things----" Я и не предполагал, что это будет так смешно. 3-забавнейший случай…
He burst into a sudden fit of harsh, discordant laughter; then, turning sharply on the silent Cardinal, went on, more and more hurriedly, and stammering so that the words were hardly intelligible: Он разразился громким, режущим ухо смехом. Потом вдруг повернулся к кардиналу и заговорил с лихорадочной быстротой, заикаясь так сильно, что с трудом можно было разобрать слова.
"You d-d-don't see that it's f-f-funny? – Pазве вы не находите, что это забавно?
Of c-course not; you r-religious people n-n-never have any s-sense of humour--you t-take everything t-t-tragically. Ну, к-конечно, нет. Лица д-духовного звания лишены чувства юмора. Вы все принимаете т-трагически.
F-for instance, that night in the Cath-thedral--how solemn you were! Н-например, в ту ночь, в соборе, какой у вас был торжественный вид!
By the way --w-what a path-thetic figure I must have c-cut as the pilgrim! А я-то в костюме паломника! Как трогательно!
I d-don't believe you e-even see anything c-c-comic in the b-business you have c-come about this evening." Да вы и сейчас не видите н-ничего смешного в своем визите ко мне.
Montanelli rose. Монтанелли поднялся:
"I came to hear what you have to say; but I think you are too much excited to say it to-night. – Я пришел выслушать вас, но вы, очевидно, слишком взволнованы.
The doctor had better give you a sedative, and we will talk to-morrow, when you have had a night's sleep." Пусть врач даст вам что-нибудь успокоительное, а завтра утром, когда вы выспитесь, мы поговорим.
"S-sleep? – В-высплюсь?
Oh, I shall s-sleep well enough, Your Eminence, when you g-give your c-consent to the colonel's plan--an ounce of l-lead is a s-splendid sedative." О, я успею в-выспаться, ваше преосвященство, когда вы д-дадите свое с-согласие полковнику! Унция свинца – п-превосходное средство от бессонницы.
"I don't understand you," Montanelli said, turning to him with a startled look. – Я вас не понимаю, – сказал Монтанелли, удивленно глядя на него.
The Gadfly burst out laughing again. Овод снова разразился хохотом.
"Your Eminence, Your Eminence, t-t-truth is the c-chief of the Christian virtues! – Ваше преосвященство, ваше преосвященство, п-правдивость – г-главнейшая из христианских добродетелей!
D-d-do you th-th-think I d-d-don't know how hard the Governor has been trying to g-get your consent to a court-martial? Н-неужели вы д-думаете, что я н-не знаю, как настойчиво добивается полковник вашего с-согласия на военный суд?
You had b-better by half g-give it, Your Eminence; it's only w-what all your b-brother prelates would do in your place. Не противьтесь, ваше преосвященство, все ваши братья-прелаты поступили бы точно так же.
'Cosi fan tutti;' and then you would be doing s-such a lot of good, and so l-little harm! Cosi fan tutti[92]. Ваше согласие не п-принесет ни малейшего вреда, а только пользу.
Really, it's n-not worth all the sleepless nights you have been spending over it!" Этот пустяк не стоит тех бессонных ночей, которые вы из-за него провели…
"Please stop laughing a minute," Montanelli interrupted, "and tell me how you heard all this. – Прошу вас, перестаньте смеяться, – прервал его Монтанелли, – и скажите: откуда вы все это знаете?
Who has been talking to you about it?" Кто вам говорил об этом?
"H-hasn't the colonel e-e-ever told you I am a d-d-devil--not a man? – P-разве полковник не жаловался, что я д-дьявол, а не человек?..
No? Нет?
He has t-told me so often enough! А мне он повторял это не раз.
Well, I am devil enough to f-find out a little bit what p-people are thinking about. Я умею проникать в чужие мысли.
Your E-eminence is thinking that I'm a conf-founded nuisance, and you wish s-somebody else had to settle what's to be done with me, without disturbing your s-sensitive conscience. Вы, ваше преосвященство, считаете меня крайне н-неприятным человеком и очень хотели бы, чтобы кто-нибудь другой решил, как со мной поступить, и чтобы ваша чуткая совесть не была т-таким образом п-потревожена.
That's a p-pretty fair guess, isn't it?" П-правильно я угадал?
"Listen to me," the Cardinal said, sitting down again beside him, with a very grave face. "However you found out all this, it is quite true. – Выслушайте меня, – сказал Монтанелли, снова садясь рядом с ним. – Это правда – каким бы путем вы ее ни узнали.
Colonel Ferrari fears another rescue attempt on the part of your friends, and wishes to forestall it in--the way you speak of. Полковник Феррари опасается, что ваши друзья предпримут новую попытку освободить вас, и хочет предупредить ее… способом, о котором вы говорили.
You see, I am quite frank with you." Как видите, я с вами вполне откровенен.
"Your E-eminence was always f-f-famous for truthfulness," the Gadfly put in bitterly. – Ваше п-преосвященство в-всегда славились своей п-правдивостью, – язвительно вставил Овод.
"You know, of course," Montanelli went on, "that legally I have no jurisdiction in temporal matters; I am a bishop, not a legate. – Вы, конечно, знаете, – продолжал Монтанелли, – что светские дела мне не подведомственны. Я епископ, а не легат.
But I have a good deal of influence in this district; and the colonel will not, I think, venture to take so extreme a course unless he can get, at least, my tacit consent to it. Но я пользуюсь в этом округе довольно большим влиянием, и полковник вряд ли решится на крайние меры без моего, хотя бы молчаливого, согласия.
Up till now I have unconditionally opposed the scheme; and he has been trying very hard to conquer my objection by assuring me that there is great danger of an armed attempt on Thursday when the crowd collects for the procession --an attempt which probably would end in bloodshed. Do you follow me?" Вплоть до сегодняшнего дня я был против его плана. Теперь он усиленно пытается склонить меня на свою сторону, уверяя, что в четверг, когда народ соберется сюда на праздник, ваши друзья могут сделать вооруженную попытку освободить вас, и она окончится кровопролитием… Вы слушаете меня?
The Gadfly was staring absently out of the window. Овод рассеянно глядел в окно.
He looked round and answered in a weary voice: Он обернулся и ответил усталым голосом:
"Yes, I am listening." – Да, слушаю.
"Perhaps you are really not well enough to stand this conversation to-night. – Может быть, сегодня вам трудно вести этот разговор?
Shall I come back in the morning? Лучше я приду завтра с утра.
It is a very serious matter, and I want your whole attention." Дело столь серьезно, что вы должны отнестись к нему с полным вниманием.
"I would rather get it over now," the Gadfly answered in the same tone. "I follow everything you say." – Мне бы хотелось покончить с ним сегодня, – все так же устало ответил Овод. – Я вникаю во все, что вы говорите.
"Now, if it be true," Montanelli went on, "that there is any real danger of riots and bloodshed on account of you, I am taking upon myself a tremendous responsibility in opposing the colonel; and I believe there is at least some truth in what he says. – Итак, – продолжал Монтанелли, – если из-за вас действительно могут вспыхнуть беспорядки, которые приведут к кровопролитию, то я беру на себя громадную ответственность, противодействуя полковнику. Думаю также, что в словах его есть доля истины.
On the other hand, I am inclined to think that his judgment is warped, to a certain extent, by his personal animosity against you, and that he probably exaggerates the danger. С другой стороны, мне кажется, что личная неприязнь к вам мешает ему быть беспристрастным и заставляет преувеличивать опасность.
That seems to me the more likely since I have seen this shameful brutality." He glanced at the straps and chains lying on the floor, and went on: В этом я убедился, увидев доказательства его возмутительной жестокости. – Кардинал взглянул на ремни и кандалы, лежавшие на полу. – Дать свое согласие – значит убить вас.
"If I consent, I kill you; if I refuse, I run the risk of killing innocent persons. Отказать – значит подвергнуть риску жизнь ни в чем не повинных людей.
I have considered the matter earnestly, and have sought with all my heart for a way out of this dreadful alternative. Я очень серьезно думал над этим и старался найти какой-нибудь выход.
And now at last I have made up my mind." И теперь принял определенное решение.
"To kill me and s-save the innocent persons, of course--the only decision a Christian man could possibly come to. – Убить меня и с-спасти ни в чем не повинных людей? Это единственное решение, к которому может прийти добрый христианин.
'If thy r-right hand offend thee,' etc. «Если правая рука с-соблазняет тебя…»[93] и так далее.
I have n-not the honour to be the right hand of Your Eminence, and I have offended you; the c-c-conclusion is plain. А я даже не имею чести быть п-правой рукой вашего преосвященства. В-вывод ясен.
Couldn't you tell me that without so much preamble?" Неужели вы не могли сказать мне все это без такого длинного вступления?
The Gadfly spoke with languid indifference and contempt, like a man weary of the whole subject. Овод говорил вяло и безучастно, с оттенком пренебрежительности в голосе, словно наскучив предметом спора.
"Well?" he added after a little pause. "Was that the decision, Your Eminence?" – Ну что же? – спросил он после короткой паузы. – Таково и было решение вашего преосвященства?
"No." – Нет.
The Gadfly shifted his position, putting both hands behind his head, and looked at Montanelli with half-shut eyes. Овод заложил руки за голову и посмотрел на Монтанелли полузакрытыми глазами.
The Cardinal, with his head sunk down as in deep thought, was softly beating one hand on the arm of his chair. Кардинал сидел в глубоком раздумье. Голова его низко опустилась на грудь, а пальцы медленно постукивали по ручке кресла.
Ah, that old, familiar gesture! О, этот старый, хорошо знакомый жест!
"I have decided," he said, raising his head at last, "to do, I suppose, an utterly unprecedented thing. – Я поступил так, – сказал наконец Монтанелли, поднимая голову, – как, вероятно, никто никогда не поступал.
When I heard that you had asked to see me, I resolved to come here and tell you everything, as I have done, and to place the matter in your own hands." Когда мне сказали, что вы хотите меня видеть, я решил прийти сюда и положиться во всем на вас.
"In--my hands?" – Положиться на меня?
"Signor Rivarez, I have not come to you as cardinal, or as bishop, or as judge; I have come to you as one man to another. – Синьор Pиварес, я пришел не как кардинал, не как епископ и не как судья. Я пришел к вам, как человек к человеку.
I do not ask you to tell me whether you know of any such scheme as the colonel apprehends. I understand quite well that, if you do, it is your secret and you will not tell it. Я не стану спрашивать, известны ли вам планы вашего освобождения, о которых говорил полковник: я очень хорошо понимаю, что это ваша тайна, которую вы мне не откроете.
But I do ask you to put yourself in my place. Но представьте себя на моем месте.
I am old, and, no doubt, have not much longer to live. Я стар, мне осталось недолго жить.
I would go down to my grave without blood on my hands." Я хотел бы сойти в могилу с руками, не запятнанными ничьей кровью.
"Is there none on them as yet, Your Eminence?" – А разве ваши руки уже не запятнаны кровью, ваше преосвященство?
Montanelli grew a shade paler, but went on quietly: Монтанелли чуть побледнел, но продолжал спокойным голосом:
"All my life I have opposed repressive measures and cruelty wherever I have met with them. – Всю свою жизнь я боролся с насилием и жестокостью, где бы я с ними ни сталкивался.
I have always disapproved of capital punishment in all its forms; I have protested earnestly and repeatedly against the military commissions in the last reign, and have been out of favour on account of doing so. Я всегда протестовал против смертной казни. При прежнем папе я неоднократно и настойчиво высказывался против военных трибуналов, за что и впал в немилость.
Up till now such influence and power as I have possessed have always been employed on the side of mercy. Все свое влияние я всегда, вплоть до сегодняшнего дня, использовал для дела милосердия.
I ask you to believe me, at least, that I am speaking the truth. Прошу вас, верьте, что это правда.
Now, I am placed in this dilemma. Теперь передо мною трудная задача.
By refusing, I am exposing the town to the danger of riots and all their consequences; and this to save the life of a man who blasphemes against my religion, who has slandered and wronged and insulted me personally (though that is comparatively a trifle), and who, as I firmly believe, will put that life to a bad use when it is given to him. Если я откажу полковнику, в городе может вспыхнуть бунт ради того только, чтобы спасти жизнь одного человека, который поносил мою религию, преследовал оскорблениями меня лично… Впрочем, это не так важно… Если этому человеку сохранят жизнь, он обратит ее во зло, в чем я не сомневаюсь.
But--it is to save a man's life." И все-таки речь идет о человеческой жизни…
He paused a moment, and went on again: Он замолчал, потом заговорил снова:
"Signor Rivarez, everything that I know of your career seems to me bad and mischievous; and I have long believed you to be reckless and violent and unscrupulous. – Синьор Pиварес, все, что я знал о вашей деятельности, заставляло меня смотреть на вас как на человека дурного, жестокого, ни перед чем не останавливающегося.
To some extent I hold that opinion of you still. До некоторой степени я придерживаюсь этого мнения и сейчас.
But during this last fortnight you have shown me that you are a brave man and that you can be faithful to your friends. Но за последние две недели я увидел, что вы человек мужественный и умеете хранить верность своим друзьям.
You have made the soldiers love and admire you, too; and not every man could have done that. Вы внушили солдатам любовь и уважение к себе, а это удается не каждому.
I think that perhaps I have misjudged you, and that there is in you something better than what you show outside. Может быть, я ошибся в своем суждении о вас, может быть, вы лучше, чем кажетесь.
To that better self in you I appeal, and solemnly entreat you, on your conscience, to tell me truthfully--in my place, what would you do?" К этому другому, лучшему человеку я и обращаюсь и заклинаю его сказать мне чистосердечно: что бы вы сделали на моем месте?
A long silence followed; then the Gadfly looked up. Наступило долгое молчание; потом Овод взглянул на Монтанелли:
"At least, I would decide my own actions for myself, and take the consequences of them. I would not come sneaking to other people, in the cowardly Christian way, asking them to solve my problems for me!" – Во всяком случае, решал бы сам, не боясь ответственности за свои действия, и не стал бы лицемерно и трусливо, как это делают христиане, перекладывать решение на чужие плечи!
The onslaught was so sudden, and its extraordinary vehemence and passion were in such startling contrast to the languid affectation of a moment before, that it was as though he had thrown off a mask. Удар был нанесен так внезапно и бешеная страсть этих слов так противоречила недавней безучастности Овода, что, казалось, он сбросил с себя маску.
"We atheists," he went on fiercely, "understand that if a man has a thing to bear, he must bear it as best he can; and if he sinks under it-- why, so much the worse for him. – Мы, атеисты, – горячо продолжал он, – считаем, что человек должен нести свое бремя, как бы тяжко оно ни было! Если же он упадет, тем хуже для него.
But a Christian comes whining to his God, or his saints; or, if they won't help him, to his enemies--he can always find a back to shift his burdens on to. Isn't there a rule to go by in your Bible, or your Missal, or any of your canting theology books, that you must come to me to tell you what to do? Но христианин скулит и взывает к своему богу, к своим святым, а если они не помогают, то даже к врагам, лишь бы найти спину, на которую можно взвалить свою ношу, Неужели в вашей библии, в ваших молитвенниках, во всех ваших лицемерных богословских книгах недостаточно всяких правил, что вы приходите ко мне и спрашиваете, как вам поступить?
Heavens and earth, man! Да что это!
Haven't I enough as it is, without your laying your responsibilities on my shoulders? Неужели мое бремя так уж легко и мне надо взвалить на плечи и вашу ответственность?
Go back to your Jesus; he exacted the uttermost farthing, and you'd better do the same. Обратитесь к своему Христу. Он требовал все до последнего кодранта, так следуйте же его примеру!
After all, you'll only be killing an atheist--a man who boggles over 'shibboleth'; and that's no great crime, surely!" И убьете-то вы всего-навсего атеиста, человека, который не выдержал вашей проверки! А разве такое убийство считается у вас большим преступлением?
He broke off, panting for breath, and then burst out again: Он остановился, вздохнул всей грудью и продолжал с той же страстностью:
"And YOU to talk of cruelty! – И вы толкуете о жестокости!
Why, that p-p-pudding-headed ass couldn't hurt me as much as you do if he tried for a year; he hasn't got the brains. Да этот в-вислоухий осел не мог бы за год измучить меня так, как измучили вы за несколько минут. У него не хватит на это смекалки.
All he can think of is to pull a strap tight, and when he can't get it any tighter he's at the end of his resources. Все, что он может выдумать, – это затянуть потуже ремни, а когда больше затягивать уже некуда, то все его средства исчерпаны.
Any fool can do that! Всякий дурак может это сделать!
But you---- А вы!
'Sign your own death sentence, please; I'm too tender-hearted to do it myself.' «Будьте добры подписать свой собственный смертный приговор. Мое нежное сердце не позволяет мне сделать это».
Oh! it would take a Christian to hit on that--a gentle, compassionate Christian, that turns pale at the sight of a strap pulled too tight! До такой гадости может додуматься только христианин, кроткий, сострадательный христианин, который бледнеет при виде слишком туго затянутого ремня.
I might have known when you came in, like an angel of mercy-- so shocked at the colonel's 'barbarity'--that the real thing was going to begin! Как я не догадался, когда вы вошли сюда подобно милосердному ангелу, возмущенному «варварством полковника», что только теперь и начинается настоящая пытка!
Why do you look at me that way? Что вы на меня так смотрите?
Consent, man, of course, and go home to your dinner; the thing's not worth all this fuss. Pазумеется, дайте ваше согласие и идите домой обедать. Дело выеденного яйца не стоит.
Tell your colonel he can have me shot, or hanged, or whatever comes handiest--roasted alive, if it's any amusement to him--and be done with it!" Скажите вашему полковнику, чтобы он приказал расстрелять меня, или повесить, или изжарить живьем, если это может доставить ему удовольствие, и кончайте скорей!
The Gadfly was hardly recognizable; he was beside himself with rage and desperation, panting and quivering, his eyes glittering with green reflections like the eyes of an angry cat. Овода трудно было узнать. Он пришел в бешенство и дрожал, тяжело переводя дыхание, а глаза у него искрились зеленым огнем, словно у кошки.
Montanelli had risen, and was looking down at him silently. Монтанелли глядел на него молча.
He did not understand the drift of the frenzied reproaches, but he understood out of what extremity they were uttered; and, understanding that, forgave all past insults. Он ничего не понимал в этом потоке неистовых упреков, но чувствовал, что дойти до такого исступления может лишь человек, доведенный до крайности. И, поняв это, он простил ему прежние обиды.
"Hush!" he said. "I did not want to hurt you so. – Успокойтесь, – сказал он. – Никто не хотел вас мучить.
Indeed, I never meant to shift my burden on to you, who have too much already. И, право же, я не думал сваливать свою ответственность на вас, чья ноша и без того слишком тяжела.
I have never consciously done that to any living creature----" Ни одно живое существо не упрекнет меня в этом…
"It's a lie!" the Gadfly cried out with blazing eyes. "And the bishopric?" – Это ложь! – крикнул Овод, сверкнув глазами. – А епископство?
"The--bishopric?" – Епископство?
"Ah! you've forgotten that? – А! Об этом вы забыли?
It's so easy to forget! Забыть так легко!
'If you wish it, Arthur, I will say I cannot go. I was to decide your life for you--I, at nineteen! «Если хочешь, Артур, я откажусь…» Мне приходилось решать за вас, мне – в девятнадцать лет!
If it weren't so hideous, it would be funny." Если б это не было так чудовищно, я бы посмеялся над вами!
"Stop!" Montanelli put up both hands to his head with a desperate cry. He let them fall again, and walked slowly away to the window. There he sat down on the sill, resting one arm on the bars, and pressing his forehead against it. – Замолчите! – крикнул Монтанелли, хватаясь за голову; потом беспомощно опустил руки, медленно отошел к окну и, сев на подоконник, прижался лбом к решетке.
The Gadfly lay and watched him, trembling. Овод, дрожа всем телом, следил за ним.
Presently Montanelli rose and came back, with lips as pale as ashes. Монтанелли встал и подошел к Оводу. Губы у него посерели.
"I am very sorry," he said, struggling piteously to keep up his usual quiet manner, "but I must go home. I--am not quite well." – Простите, пожалуйста, – сказал он, стараясь сохранить свою обычную спокойную осанку. – Я должен уйти… Я не совсем здоров.
He was shivering as if with ague. Он дрожал, как в лихорадке.
All the Gadfly's fury broke down. Гнев Овода сразу погас.
"Padre, can't you see----" – Padre, неужели вы не…
Montanelli shrank away, and stood still. Монтанелли подался назад.
"Only not that!" he whispered at last. "My God, anything but that! – Только не это, – прошептал он. – Все, что хочешь, господи, только не это!
If I am going mad----" Я схожу с ума…
The Gadfly raised himself on one arm, and took the shaking hands in his. Овод приподнялся на локте и взял его дрожащие руки в свои:
"Padre, will you never understand that I am not really drowned?" – Padre, неужели вы не догадываетесь, что я не утонул?
The hands grew suddenly cold and stiff. Pуки, которые он держал в своих, вдруг похолодели.
For a moment everything was dead with silence, and then Montanelli knelt down and hid his face on the Gadfly's breast. Наступило мертвое молчание. Потом Монтанелли опустился на колени и спрятал лицо на груди Овода.
. . . . . * * *
When he raised his head the sun had set, and the red glow was dying in the west. Когда он поднял голову, солнце уже село, и последний красный отблеск его угасал на западе.
They had forgotten time and place, and life and death; they had forgotten, even, that they were enemies. Они забыли обо всем, забыли о жизни и смерти, о том, что были врагами.
"Arthur," Montanelli whispered, "are you real? Have you come back to me from the dead?" – Артур, – прошептал Монтанелли, – неужели ты вернулся ко мне?.. Воскрес из мертвых?
"From the dead----" the Gadfly repeated, shivering. – Воскрес из мертвых, – повторил Овод и вздрогнул.
He was lying with his head on Montanelli's arm, as a sick child might lie in its mother's embrace. Овод положил голову ему на плечо, как больное дитя в объятиях матери.
"You have come back--you have come back at last!" – Ты вернулся… вернулся наконец?
The Gadfly sighed heavily. Овод тяжело вздохнул.
"Yes," he said; "and you have to fight me, or to kill me." – Да, – сказал он, – и вам нужно бороться за меня или убить меня.
"Oh, hush, carino! – Замолчи, carino!
What is all that now? К чему все это теперь!
We have been like two children lost in the dark, mistaking one another for phantoms. Мы с тобой, словно дети, заблудились в потемках и приняли друг друга за привидения.
Now we have found each other, and have come out into the light. А теперь мы рука об руку вышли на свет.
My poor boy, how changed you are--how changed you are! Бедный мой мальчик, как ты изменился!
You look as if all the ocean of the world's misery had passed over your head-- you that used to be so full of the joy of life! Волны горя залили тебя с головой – тебя, в ком было раньше столько радости, столько жизни!
Arthur, is it really you? Артур, неужели это действительно ты?
I have dreamed so often that you had come back to me; and then have waked and seen the outer darkness staring in upon an empty place. Я так часто видел во сне, что ты со мной, ты рядом, а потом проснусь – вокруг темно и пусто. Неужели меня мучает все тот же сон?
How can I know I shall not wake again and find it all a dream? Give me something tangible--tell me how it all happened." Дай мне убедиться, что это правда, расскажи о себе!
"It happened simply enough. – Все было очень просто.
I hid on a goods vessel, as stowaway, and got out to South America." Я спрятался на торговом судне и уехал в Южную Америку.
"And there?" – А там?
"There I--lived, if you like to call it so, till-- oh, I have seen something else besides theological seminaries since you used to teach me philosophy! – Там я жил, если только это можно назвать жизнью… О, с тех пор как вы обучали меня философии, я постиг многое!
You say you have dreamed of me--yes, and much! You say you have dreamed of me--yes, and I of you----" Вы говорите, что видели меня во сне… Я вас тоже…
He broke off, shuddering. Он вздрогнул и надолго замолчал.
"Once," he began again abruptly, "I was working at a mine in Ecuador----" – Это было, когда я работал на рудниках в Эквадоре…
"Not as a miner?" – Неужели рудокопом?
"No, as a miner's fag--odd-jobbing with the coolies. – Нет, подручным рудокопа, наравне с китайскими кули.
We had a barrack to sleep in at the pit's mouth; and one night--I had been ill, the same as lately, and carrying stones in the blazing sun--I must have got light-headed, for I saw you come in at the door-way. Мы спали в бараке у самого входа в шахту. Я страдал тогда той же болезнью, что и теперь, а приходилось таскать целые дни камни под раскаленным солнцем. Однажды ночью у меня, должно быть, начался бред, потому что я увидел, как вы отворили дверь.
You were holding a crucifix like that one on the wall. В руках у вас было распятие, вот такое же, как здесь на стене.
You were praying, and brushed past me without turning. Вы читали молитву и прошли совсем близко, не заметив меня.
I cried out to you to help me--to give me poison or a knife--something to put an end to it all before I went mad. Я закричал, прося вас помочь мне, дать мне яду или нож – любое, что положило бы конец моим страданиям, прежде чем я лишусь рассудка.
And you--ah------!" А вы…
He drew one hand across his eyes. Montanelli was still clasping the other. Он закрыл глаза одной рукой; другую все еще сжимал Монтанелли.
"I saw in your face that you had heard, but you never looked round; you went on with your prayers. – Я видел по вашему лицу, что вы слышите меня, но вы даже не взглянули в мою сторону и продолжали молиться.
When you had finished, and kissed the crucifix, you glanced round and whispered: Потом поцеловали распятие, оглянулись и прошептали:
'I am very sorry for you, Arthur; but I daren't show it; He would be angry.' And I looked at Him, and the wooden image was laughing. "Then, when I came to my senses, and saw the barrack and the coolies with their leprosy, I understood. «Мне очень жаль тебя, Артур, но я не смею выдавать свои чувства… он разгневается…» И я посмотрел на Христа и увидел, что Христос смеется… Потом пришел в себя, снова увидел барак и кули, больных проказой, и понял все.
I saw that you care more to curry favour with that devilish God of yours than to save me from any hell. Мне стало ясно, что вам гораздо важнее снискать расположение этого вашего божка, тем вырвать меня из ада.
And I have remembered that. И я запомнил это.
I forgot just now when you touched me; I--have been ill, and I used to love you once. А сейчас, когда вы дотронулись до меня, вдруг все забыл… но ведь я болен.
But there can be nothing between us but war, and war, and war. Я любил вас когда-то… Но теперь между нами не может быть ничего, кроме вражды.
What do you want to hold my hand for? Зачем вы держите мою руку?
Can't you see that while you believe in your Jesus we can't be anything but enemies?" Pазве вы не понимаете, что, пока вы веруете в вашего Иисуса, мы можем быть только врагами?
Montanelli bent his head and kissed the mutilated hand. Монтанелли склонил голову и поцеловал изуродованную руку Овода:
"Arthur, how can I help believing in Him? – Артур, как же мне не веровать?
If I have kept my faith through all these frightful years, how can I ever doubt Him any more, now that He has given you back to me? Если я сохранил веру все эти страшные годы, то как отказаться от нее теперь, когда ты возвращен мне богом?
Remember, I thought I had killed you." Вспомни: ведь я был уверен, что убил тебя.
"You have that still to do." – Это вам еще предстоит сделать.
"Arthur!" – Артур!
It was a cry of actual terror; but the Gadfly went on, unheeding: В этом возгласе звучал ужас, но Овод продолжал, словно ничего не слыша:
"Let us be honest, whatever we do, and not shilly-shally. – Будем честными до конца.
You and I stand on two sides of a pit, and it's hopeless trying to join hands across it. Мы не сможем протянуть друг другу руки над той глубокой пропастью, которая разделяет нас.
If you have decided that you can't, or won't, give up that thing"--he glanced again at the crucifix on the wall--"you must consent to what the colonel----" Если вы не смеете или не хотите отречься от всего этого, – он бросил взгляд на распятие, висевшее на стене, – то вам придется дать свое согласие полковнику.
"Consent! – Согласие!
My God--consent--Arthur, but I love you!" Боже мой… Согласие! Артур, но ведь я люблю тебя!
The Gadfly's face contracted fearfully. Страдальческая гримаса исказила лицо Овода.
"Which do you love best, me or that thing?" – Кого вы любите больше? Меня или вот это?
Montanelli slowly rose. Монтанелли медленно встал.
The very soul in him withered with dread, and he seemed to shrivel up bodily, and to grow feeble, and old, and wilted, like a leaf that the frost has touched. Ужас объял его душу и страшной тяжестью лег на плечи. Он почувствовал себя слабым, старым и жалким, как лист, тронутый первым морозом.
He had awaked out of his dream, and the outer darkness was staring in upon an empty place. Сон кончился, и перед ним снова пустота и тьма.
"Arthur, have just a little mercy on me----" – Артур, сжалься надо мной хоть немного!
"How much had you for me when your lies drove me out to be slave to the blacks on the sugar-plantations? – А много ли у вас было жалости ко мне, когда из-за вашей лжи я стал рабом на сахарных плантациях?
You shudder at that--ah, these tender-hearted saints! Вы вздрогнули… Вот они, мягкосердечные святоши!
This is the man after God's own heart--the man that repents of his sin and lives. No one dies but his son. Вот что по душе господу богу – покаяться в грехах и сохранить себе жизнь, а сын пусть умирает!
You say you love me,--your love has cost me dear enough! Вы говорите, что любите меня… Дорого обошлась мне ваша любовь!
Do you think I can blot out everything, and turn back into Arthur at a few soft words--I, that have been dish-washer in filthy half-caste brothels and stable-boy to Creole farmers that were worse brutes than their own cattle? Неужели вы думаете, что можете загладить все и, обласкав, превратить меня в прежнего Артура? Меня, который мыл посуду в грязных притонах и чистил конюшни у креольских фермеров – у тех, кто сами были ничуть не лучше скотины?
I, that have been zany in cap and bells for a strolling variety show--drudge and Jack-of-all-trades to the matadors in the bull-fighting ring; I, that have been slave to every black beast who cared to set his foot on my neck; I, that have been starved and spat upon and trampled under foot; I, that have begged for mouldy scraps and been refused because the dogs had the first right? Меня, который был клоуном в бродячем цирке, слугой матадоров[94]? Меня, который угождал каждому негодяю, не ленившемуся распоряжаться мной, как ему вздумается? Меня, которого морили голодом, топтали ногами, оплевывали? Меня, который протягивал руку, прося дать ему покрытые плесенью объедки, и получал отказ, потому что они шли в первую очередь собакам?
Oh, what is the use of all this! Зачем я говорю вам обо всем этом?
How can I TELL you what you have brought on me? Pазве расскажешь о тех бедах, которые вы навлекли на меня!
And now--you love me! А теперь вы твердите о своей любви!
How much do you love me? Велика ли она, эта любовь?
Enough to give up your God for me? Откажетесь ли вы ради нее от своего бога?
Oh, what has He done for you, this everlasting Jesus, --what has He suffered for you, that you should love Him more than me? Что сделал для вас Иисус? Что он выстрадал ради вас? За что вы любите его больше меня?
Is it for the pierced hands He is so dear to you? За пробитые гвоздями руки?
Look at mine! Так посмотрите же на мои!
Look here, and here, and here----" И на это поглядите, и на это, и на это…
He tore open his shirt and showed the ghastly scars. Он разорвал рубашку, показывая страшные рубцы на теле.
"Padre, this God of yours is an impostor, His wounds are sham wounds, His pain is all a farce! – Padre, ваш бог – обманщик! Не верьте его ранам, не верьте, что он страдал, это все ложь.
It is I that have the right to your heart! Ваше сердце должно по праву принадлежать мне!
Padre, there is no torture you have not put me to; if you could only know what my life has been! Padre, нет таких мук, каких я не испытал из-за вас. Если бы вы только знали, что я пережил!
And yet I would not die! И все-таки мне не хотелось умирать.
I have endured it all, and have possessed my soul in patience, because I would come back and fight this God of yours. Я перенес все и закалил свою душу терпением, потому что стремился вернуться к жизни и вступить в борьбу с вашим богом.
I have held this purpose as a shield against my heart, and it has saved me from madness, and from the second death. Эта цель была моим щитом, им я защищал свое сердце, когда мне грозили безумие и смерть.
And now, when I come back, I find Him still in my place--this sham victim that was crucified for six hours, forsooth, and rose again from the dead! И вот теперь, вернувшись, я снова вижу на моем месте лжемученика, того, кто был пригвожден к кресту всего-навсего на шесть часов, а потом воскрес из мертвых.
Padre, I have been crucified for five years, and I, too, have risen from the dead. Padre, меня распинали год за годом пять лет, и я тоже воскрес!
What are you going to do with me? Что же вы теперь со мной сделаете?
What are you going to do with me?" Что вы со мной сделаете?..
He broke down. Голос у него оборвался.
Montanelli sat like some stone image, or like a dead man set upright. Монтанелли сидел не двигаясь, словно каменное изваяние, словно мертвец, поднятый из гроба.
At first, under the fiery torrent of the Gadfly's despair, he had quivered a little, with the automatic shrinking of the flesh, as under the lash of a whip; but now he was quite still. Лишь только Овод обрушил на него свое отчаяние, он задрожал, как от удара бичом, но теперь дрожь прошла, от нее не осталось и следа.
After a long silence he looked up and spoke, lifelessly, patiently: Они долго молчали. Наконец Монтанелли заговорил безжизненно ровным голосом:
"Arthur, will you explain to me more clearly? – Артур, объясни мне, чего ты хочешь.
You confuse and terrify me so, I can't understand. Ты пугаешь меня, мысли мои путаются.
What is it you demand of me?" Чего ты от меня требуешь?
The Gadfly turned to him a spectral face. Овод повернул к нему мертвенно-бледное лицо:
"I demand nothing. – Я ничего не требую.
Who shall compel love? Кто же станет насильно требовать любви?
You are free to choose between us two the one who is most dear to you. Вы свободны выбрать из нас двоих того, кто вам дороже.
If you love Him best, choose Him." Если вы любите его больше, оставайтесь с ним.
"I can't understand," Montanelli repeated wearily. "What is there I can choose? – Я не понимаю тебя, – устало сказал Монтанелли. – О каком выборе ты говоришь?
I cannot undo the past." Ведь прошлого изменить нельзя.
"You have to choose between us. – Вам нужно выбрать одного из нас.
If you love me, take that cross off your neck and come away with me. Если вы любите меня, снимите с шеи этот крест и пойдемте со мной.
My friends are arranging another attempt, and with your help they could manage it easily. Мои друзья готовят новый побег, и в ваших силах помочь им.
Then, when we are safe over the frontier, acknowledge me publicly. Когда же мы будем по ту сторону границы, признайте меня публично своим сыном.
But if you don't love me enough for that,--if this wooden idol is more to you than I,--then go to the colonel and tell him you consent. Если же в вас недостаточно любви ко мне, если этот деревянный идол вам дороже, чем я, то ступайте к полковнику и скажите ему, что согласны.
And if you go, then go at once, and spare me the misery of seeing you. Но тогда уходите сейчас же, немедленно, избавьте меня от этой пытки!
I have enough without that." Мне и так тяжело.
Montanelli looked up, trembling faintly. Монтанелли поднял голову.
He was beginning to understand. Он начинал понимать, чего от него требуют.
"I will communicate with your friends, of course. – Я снесусь с твоими друзьями.
But--to go with you--it is impossible-- I am a priest." Но… идти с тобой мне нельзя… я священник.
"And I accept no favours from priests. – А от священника я не приму милости.
I will have no more compromises, Padre; I have had enough of them, and of their consequences. Не надо больше компромиссов, padre! Довольно я страдал от них!
You must give up your priesthood, or you must give up me." Вы откажетесь либо от своего сана, либо от меня.
"How can I give you up? – Как я откажусь от тебя, Артур!
Arthur, how can I give you up?" Как я откажусь от тебя!
"Then give up Him. – Тогда оставьте своего бога!
You have to choose between us. Выбирайте – он или я.
Would you offer me a share of your love--half for me, half for your fiend of a God? Неужели вы поделите вашу любовь между нами: половину мне, а половину богу!
I will not take His leavings. Я не хочу крох с его стола.
If you are His, you are not mine." Если вы с ним, то не со мной.
"Would you have me tear my heart in two? Arthur! Arthur! – Артур, Артур! Неужели ты хочешь разбить мое сердце?
Do you want to drive me mad?" Неужели ты доведешь меня до безумия?
The Gadfly struck his hand against the wall. Овод ударил рукой по стене.
"You have to choose between us," he repeated once more. – Выбирайте между нами, – повторил он.
Montanelli drew from his breast a little case containing a bit of soiled and crumpled paper. Монтанелли достал спрятанную на груди смятую истершуюся бумажку.
"Look!" he said. – Смотри, – сказал он.
"I believed in you, as I believed in God. Я верил в вас, как в бога.
God is a thing made of clay, that I can smash with a hammer; and you have fooled me with a lie." Но бог – это глиняный идол, которого можно разбить молотком, а вы лгали мне всю жизнь.
The Gadfly laughed and handed it back. Овод засмеялся и вернул ему записку:
"How d-d-delightfully young one is at nineteen! – Вот что значит д-девятнадцать лет!
To take a hammer and smash things seems so easy. Взять молоток и сокрушить им идола кажется таким легким делом.
It's that now--only it's I that am under the hammer. Это легко и теперь, но только я сам попал под молот.
As for you, there are plenty of other people you can fool with lies--and they won't even find you out." Ну, а вы еще найдете немало людей, которым можно лгать, не боясь, что они изобличат вас.
"As you will," Montanelli said. "Perhaps in your place I should be as merciless as you--God knows. – Как хочешь, – сказал Монтанелли. – Кто знает, может быть, и я на твоем месте был бы так же беспощаден.
I can't do what you ask, Arthur; but I will do what I can. Я не могу сделать то, чего ты требуешь, Артур, но то, что в моих силах, я сделаю.
I will arrange your escape, and when you are safe I will have an accident in the mountains, or take the wrong sleeping-draught by mistake--whatever you like to choose. Я устрою тебе побег, а когда ты будешь в безопасности, со мной произойдет несчастный случай в горах или по ошибке я приму не сонный порошок, а другое лекарство.
Will that content you? Выбирай, что тебя больше устраивает.
It is all I can do. Ничего другого я не могу сделать.
It is a great sin; but I think He will forgive me. Это большой грех, но, я надеюсь, господь простит меня.
He is more merciful------" Он милосерднее…
The Gadfly flung out both hands with a sharp cry. Овод протянул к нему руки:
"Oh, that is too much! – О, это слишком!
That is too much! Это слишком!
What have I done that you should think of me that way? Что я вам сделал? Кто дал вам право так думать обо мне?
What right have you---- As if I wanted to be revenged on you! Точно я собираюсь мстить!
Can't you see that I only want to save you? Неужели вы не понимаете, что я хочу спасти вас?
Will you never understand that I love you?" Неужели вы не видите, что во мне говорит любовь?
He caught hold of Montanelli's hands and covered them with burning kisses and tears. Он схватил руки Монтанелли и стал покрывать их горячими поцелуями вперемешку со слезами.
"Padre, come away with us! – Padre, пойдемте с нами.
What have you to do with this dead world of priests and idols? Что у вас общего с этим мертвым миром идолов?
They are full of the dust of bygone ages; they are rotten; they are pestilent and foul! Ведь они – прах ушедших веков! Они прогнили насквозь, от них веет тленом!
Come out of this plague-stricken Church--come away with us into the light! Уйдите от чумной заразы церкви – я уведу вас в светлый мир.
Padre, it is we that are life and youth; it is we that are the everlasting springtime; it is we that are the future! Padre, мы – жизнь и молодость, мы – вечная весна, мы – будущее человечества!
Padre, the dawn is close upon us--will you miss your part in the sunrise? Заря близко, padre, – неужели вы не хотите, чтобы солнце воссияло и над вами?
Wake up, and let us forget the horrible nightmares,--wake up, and we will begin our life again! Проснитесь, и забудем страшные сны! Проснитесь, и начнем нашу жизнь заново!
Padre, I have always loved you--always, even when you killed me--will you kill me again?" Padre, я всегда любил вас, всегда! Даже в ту минуту, когда вы нанесли мне смертельный удар! Неужели вы убьете меня еще раз?
Montanelli tore his hands away. Монтанелли вырвал свои руки из рук Овода.
"Oh, God have mercy on me!" he cried out. "YOU HAVE YOUR MOTHER'S EYES!" – Господи, смилуйся надо мной! – воскликнул он. – Артур, как ты похож на мать! /Те же глаза/!
A strange silence, long and deep and sudden, fell upon them both. Наступило глубокое, долгое молчание.
In the gray twilight they looked at each other, and their hearts stood still with fear. Они глядели друг на друга в сером полумраке, и сердца их стыли от ужаса.
"Have you anything more to say?" Montanelli whispered. "Any--hope to give me?" – Скажи мне что-нибудь, – прошептал Монтанелли. – Подай хоть какую-нибудь надежду!
"No. – Нет.
My life is of no use to me except to fight priests. Жизнь нужна мне только для того, чтобы бороться с церковью.
I am not a man; I am a knife. Я не человек, а нож!
If you let me live, you sanction knives." Давая мне жизнь, вы освящаете нож.
Montanelli turned to the crucifix. Монтанелли повернулся к распятию:
"God! – Господи!
Listen to this----" Ты слышишь?..
His voice died away into the empty stillness without response. Голос его замер в глубокой тишине. Ответа не было.
Only the mocking devil awoke again in the Gadfly. Злой демон снова проснулся в Оводе:
"'C-c-call him louder; perchance he s-s-sleepeth'----" – Г-громче зовите! Может быть, он спит.
Montanelli started up as if he had been struck. Монтанелли выпрямился, будто его ударили.
For a moment he stood looking straight before him;--then he sat down on the edge of the pallet, covered his face with both hands, and burst into tears. Минуту он глядел прямо перед собой. Потом опустился на край койки, закрыл лицо руками и зарыдал.
A long shudder passed through the Gadfly, and the damp cold broke out on his body. Овод вздрогнул всем телом, поняв, что значат эти слезы.
He knew what the tears meant. Холодный пот выступил у него на лбу.
He drew the blanket over his head that he might not hear. Он натянул на голову одеяло, чтобы не слышать этих рыданий.
It was enough that he had to die--he who was so vividly, magnificently alive. Pазве не довольно того, что ему придется умереть – ему, полному сил и жизни!
But he could not shut out the sound; it rang in his ears, it beat in his brain, it throbbed in all his pulses. Но рыданий нельзя было заглушить. Они раздавались у него в ушах, проникали в мозг, в кровь.
And still Montanelli sobbed and sobbed, and the tears dripped down between his fingers. Монтанелли плакал, и слезы струились у него сквозь пальцы.
He left off sobbing at last, and dried his eyes with his handkerchief, like a child that has been crying. Наконец он умолк и, словно ребенок, вытер глаза платком.
As he stood up the handkerchief slipped from his knee and fell to the floor. Платок упал на пол.
"There is no use in talking any more," he said. "You understand?" – Слова излишни, – сказал он. – Ты понял меня?
"I understand," the Gadfly answered, with dull submission. "It's not your fault. – Да, понял, – бесстрастно проговорил Овод. – Это не ваша вина.
Your God is hungry, and must be fed." Ваш бог голоден, и его надо накормить.
Montanelli turned towards him. Монтанелли повернулся к нему.
The grave that was to be dug was not more still than they were. И наступившее молчание было страшнее молчания могилы, которую должны были вскоре выкопать для одного из них.
Silent, they looked into each other's eyes, as two lovers, torn apart, might gaze across the barrier they cannot pass. Молча глядели они друг на друга, словно влюбленные, которых разлучили насильно и которым не переступить поставленной между ними преграды.
It was the Gadfly whose eyes sank first. Овод первый опустил глаза.
He shrank down, hiding his face; and Montanelli understood that the gesture meant Он поник всем телом, пряча лицо, и Монтанелли понял, что это значит:
"Go!" «Уходи».
He turned, and went out of the cell. Он повернулся и вышел из камеры.
A moment later the Gadfly started up. Минута, и Овод вскочил с койки:
"Oh, I can't bear it! – Я не вынесу этого!
Padre, come back! Padre, вернитесь!
Come back!" Вернитесь!
The door was shut. Дверь захлопнулась.
He looked around him slowly, with a wide, still gaze, and understood that all was over. Долгим взглядом обвел он стены камеры, зная, что все кончено.
The Galilean had conquered. Галилеянин победил[95].
All night long the grass waved softly in the courtyard below--the grass that was so soon to wither, uprooted by the spade; and all night long the Gadfly lay alone in the darkness, and sobbed. Во дворе тюрьмы всю ночь шелестела трава – трава, которой вскоре суждено было увянуть под ударами заступа. И всю ночь напролет рыдал Овод, лежа один, в темноте…