THE GADFLY — Овод

Стандартный

ov Роман повествует историю молодого, наивного, влюбленного, полного идей и романтических иллюзий Артура Бертона. Он оказался обманут, оклеветан и отвергнут всеми. Он исчезает, имитировав самоубийство, и вернувшись на родину спустя 13 лет под другим именем, человеком с изуродованной внешностью, исковерканной судьбой и ожесточенным сердцем. Он предстал перед людьми, которых когда-то горячо любил и знал, насмешливым циником со звучным и хлёстким журналистским псевдонимом Овод.
























Этель Лилиан Войнич - Овод - Часть 2 - Глава 8
THE GADFLY by E. L. VOYNICH Этель Лилиан Войнич Овод
PART II. ---------- Часть вторая.
CHAPTER VIII. Глава VIII
THE Gadfly's recovery was rapid. Овод быстро поправлялся.
One afternoon in the following week Riccardo found him lying on the sofa in a Turkish dressing-gown, chatting with Martini and Galli. В одно из своих посещений на следующей неделе Pиккардо застал его уже на кушетке облаченным в турецкий халат. С ним были Мартини и Галли.
He even talked about going downstairs; but Riccardo merely laughed at the suggestion and asked whether he would like a tramp across the valley to Fiesole to start with. Овод захотел даже выйти на воздух, но Pиккардо только рассмеялся на это и спросил, не лучше ли уж сразу предпринять прогулку до Фьезоле.
"You might go and call on the Grassinis for a change," he added wickedly. "I'm sure madame would be delighted to see you, especially now, when you look so pale and interesting." – Можете также нанести визит Грассини, – добавил он язвительно. – Я уверен, что синьора будет в восторге, особенно сейчас, когда на лице у вас такая интересная бледность.
The Gadfly clasped his hands with a tragic gesture. Овод трагически всплеснул руками.
"Bless my soul! – Боже мой!
I never thought of that! А я об этом и не подумал!
She'd take me for one of Italy's martyrs, and talk patriotism to me. Она примет меня за итальянского мученика и будет разглагольствовать о патриотизме.
I should have to act up to the part, and tell her I've been cut to pieces in an underground dungeon and stuck together again rather badly; and she'd want to know exactly what the process felt like. Мне придется войти в роль и рассказать ей, что меня изрубили на куски в подземелье и довольно плохо потом склеили. Ей захочется узнать в точности мои ощущения.
You don't think she'd believe it, Riccardo? Вы думаете, ее трудно провести, Pиккардо?
I'll bet you my Indian dagger against the bottled tape-worm in your den that she'll swallow the biggest lie I can invent. Бьюсь об заклад, что она примет на веру самую дикую ложь, какую только можно измыслить. Ставлю свой индийский кинжал против заспиртованного солитера из вашего кабинета.
That's a generous offer, and you'd better jump at it." Соглашайтесь, условия выгодные.
"Thanks, I'm not so fond of murderous tools as you are." – Спасибо, я не любитель смертоносного оружия.
"Well, a tape-worm is as murderous as a dagger, any day, and not half so pretty." – Солитер тоже смертоносен, только он далеко не так красив.
"But as it happens, my dear fellow, I don't want the dagger and I do want the tape-worm. Martini, I must run off. – Во всяком случае, друг мой, без кинжала я как-нибудь обойдусь, а солитер мне нужен… Мартини, я должен бежать.
Are you in charge of this obstreperous patient?" Значит, этот беспокойный пациент остается на вашем попечении?
"Only till three o'clock. – Да. Но только до трех часов.
Galli and I have to go to San Miniato, and Signora Bolla is coming till I can get back." С трех здесь посидит синьора Болла.
"Signora Bolla!" the Gadfly repeated in a tone of dismay. "Why, Martini, this will never do! – Синьора Болла? – испуганно переспросил Овод. – Нет, Мартини, это невозможно!
I can't have a lady bothered over me and my ailments. Я не допущу, чтобы дама возилась со мной и с моими болезнями.
Besides, where is she to sit? Да и где мне ее принимать?
She won't like to come in here." Здесь неудобно.
"Since when have you gone in so fiercely for the proprieties?" asked Riccardo, laughing. "My good man, Signora Bolla is head nurse in general to all of us. – Давно ли вы стали так строго соблюдать приличия? – спросил, смеясь, Pиккардо. – Синьора Болла – наша главная сиделка.
She has looked after sick people ever since she was in short frocks, and does it better than any sister of mercy I know. Она начала ухаживать за больными еще тогда, когда бегала в коротеньких платьицах. Лучшей сестры милосердия я не знаю.
Won't like to come into your room! «Здесь неудобно»?
Why, you might be talking of the Grassini woman! Да вы, может быть, говорите о госпоже Грассини?..
I needn't leave any directions if she's coming, Martini. Heart alive, it's half-past two; I must be off!" Мартини, если придет синьора Болла, для нее не надо оставлять никаких указаний… Боже мой, уже половина третьего! Мне пора.
"Now, Rivarez, take your physic before she comes," said Galli, approaching the sofa with a medicine glass. – Ну, Pиварес, примите-ка лекарство до ее прихода, – сказал Галли, подходя к Оводу со стаканом.
"Damn the physic!" – К черту лекарства!
The Gadfly had reached the irritable stage of convalescence, and was inclined to give his devoted nurses a bad time. Как и все выздоравливающие, Овод был очень раздражителен и доставлял много хлопот своим преданным сиделкам.
"W-what do you want to d-d-dose me with all sorts of horrors for now the pain is gone?" – 3-зачем вы пичкаете м-меня всякой дрянью, когда боли прошли?
"Just because I don't want it to come back. – Именно затем, чтобы они не возобновились.
You wouldn't like it if you collapsed when Signora Bolla is here and she had to give you opium." Или вы хотите так обессилеть, чтобы синьоре Болле пришлось давать вам опиум?
"My g-good sir, if that pain is going to come back it will come; it's not a t-toothache to be frightened away with your trashy mixtures. – М-милостивый государь! Если приступы должны возобновиться, они возобновятся. Это не зубная боль, которую м-можно облегчить вашими дрянными л-лекарствами.
They are about as much use as a t-toy squirt for a house on fire. От них столько же пользы, сколько от игрушечного насоса на пожаре.
However, I suppose you must have your way." Впрочем, как хотите, дело ваше.
He took the glass with his left hand, and the sight of the terrible scars recalled Galli to the former subject of conversation. Он взял стакан левой рукой. Страшные шрамы на ней напомнили Галли о бывшем у них перед тем разговоре.
"By the way," he asked; "how did you get so much knocked about? – Да, кстати, – спросил он, – где вы получили эти раны?
In the war, was it?" На войне, вероятно?
"Now, didn't I just tell you it was a case of secret dungeons and----" – Я же только что рассказывал, что меня бросили в мрачное подземелье и…
"Yes, that version is for Signora Grassini's benefit. Really, I suppose it was in the war with Brazil?" – Знаю. Но это вариант для синьоры Грассини… Нет, в самом деле, в бразильскую войну?
"Yes, I got a bit hurt there; and then hunting in the savage districts and one thing and another." – Да, частью на войне, частью на охоте в диких местах… Всякое бывало.
"Ah, yes; on the scientific expedition. – А! Во время научной экспедиции?..
You can fasten your shirt; I have quite done. You seem to have had an exciting time of it out there." Бурное это было время в вашей жизни, должно быть?
"Well, of course you can't live in savage countries without getting a few adventures once in a way," said the Gadfly lightly; "and you can hardly expect them all to be pleasant." – Pазумеется, в диких странах не проживешь без приключений, – небрежно сказал Овод. – И приключения, надо сознаться, бывают часто не из приятных.
"Still, I don't understand how you managed to get so much knocked about unless in a bad adventure with wild beasts--those scars on your left arm, for instance." – Я все-таки не представляю себе, как вы ухитрились получить столько ранений… разве только если на вас нападали дикие звери. Например, эти шрамы на левой руке.
"Ah, that was in a puma-hunt. – А, это было во время охоты на пуму.
You see, I had fired----" Я, знаете, выстрелил…
There was a knock at the door. Послышался стук в дверь.
"Is the room tidy, Martini? – Все ли прибрано в комнате, Мартини?
Yes? Да?
Then please open the door. This is really most kind, signora; you must excuse my not getting up." Так отворите, пожалуйста… Вы очень добры, синьора… Извините, что я не встаю.
"Of course you mustn't get up; I have not come as a caller. – И незачем вам вставать.
I am a little early, Cesare. I thought perhaps you were in a hurry to go." Я не с визитом… Я пришла пораньше, Чезаре: вы, наверно, торопитесь.
"I can stop for a quarter of an hour. – Нет, у меня еще есть четверть часа.
Let me put your cloak in the other room. Позвольте, я положу ваш плащ в той комнате.
Shall I take the basket, too?" Корзинку можно туда же?
"Take care; those are new-laid eggs. – Осторожно, там яйца. Самые свежие.
Katie brought them in from Monte Oliveto this morning. Кэтти купила их утром в Монте Оливето… А это рождественские розы, синьор Pиварес.
There are some Christmas roses for you, Signor Rivarez; I know you are fond of flowers." Я знаю, вы любите цветы.
She sat down beside the table and began clipping the stalks of the flowers and arranging them in a vase. Она присела к столу и, подрезав стебли, поставила цветы в вазу.
"Well, Rivarez," said Galli; "tell us the rest of the puma-hunt story; you had just begun." – Pиварес, вы начали рассказывать про пуму, – заговорил опять Галли. – Как же это было?
"Ah, yes! – Ах да!
Galli was asking me about life in South America, signora; and I was telling him how I came to get my left arm spoiled. Галли расспрашивал меня, синьора, о жизни в Южной Америке, и я начал рассказывать ему, отчего у меня так изуродована левая рука.
It was in Peru. Это было в Перу.
We had been wading a river on a puma-hunt, and when I fired at the beast the powder wouldn't go off; it had got splashed with water. На охоте за пумой нам пришлось переходить реку вброд, и когда я выстрелил, ружье дало осечку: оказывается, порох отсырел.
Naturally the puma didn't wait for me to rectify that; and this is the result." Понятно, пума не стала дожидаться, пока я исправлю свою оплошность, и вот результат.
"That must have been a pleasant experience." – Нечего сказать, приятное приключение!
"Oh, not so bad! – Ну, не так страшно, как кажется.
One must take the rough with the smooth, of course; but it's a splendid life on the whole. Всякое бывало, конечно, но в общем жизнь была преинтересная.
Serpent-catching, for instance----" Охота на змей, например…
He rattled on, telling anecdote after anecdote; now of the Argentine war, now of the Brazilian expedition, now of hunting feats and adventures with savages or wild beasts. Он болтал, рассказывал случай за случаем – об аргентинской войне, о бразильской экспедиции, о встречах с туземцами, об охоте на диких зверей.
Galli, with the delight of a child hearing a fairy story, kept interrupting every moment to ask questions. Галли слушал с увлечением, словно ребенок – сказку, и то и дело прерывал его вопросами.
He was of the impressionable Neapolitan temperament and loved everything sensational. Впечатлительный, как все неаполитанцы, он любил все необычное.
Gemma took some knitting from her basket and listened silently, with busy fingers and downcast eyes. Джемма достала из корзинки вязанье и тоже внимательно слушала, проворно шевеля спицами и не отрывая глаз от работы.
Martini frowned and fidgeted. Мартини хмурился и беспокойно ерзал на стуле.
The manner in which the anecdotes were told seemed to him boastful and self-conscious; and, notwithstanding his unwilling admiration for a man who could endure physical pain with the amazing fortitude which he had seen the week before, he genuinely disliked the Gadfly and all his works and ways. Во всех этих рассказах ему слышались хвастливость и самодовольство. Несмотря на свое невольное преклонение перед человеком, способным переносить сильную физическую боль с таким поразительным мужеством, – как сам он, Мартини, мог убедиться неделю тому назад, – ему решительно не нравился Овод, не нравились его манеры, его поступки.
"It must have been a glorious life!" sighed Galli with naive envy. "I wonder you ever made up your mind to leave Brazil. – Вот это жизнь! – вздохнул Галли с откровенной завистью. – Удивляюсь, как вы решились покинуть Бразилию.
Other countries must seem so flat after it!" Какими скучными должны казаться после нее все другие страны!
"I think I was happiest in Peru and Ecuador," said the Gadfly. "That really is a magnificent tract of country. – Лучше всего мне жилось, пожалуй, в Перу и в Эквадоре, – продолжал Овод. – Вот где действительно великолепно!
Of course it is very hot, especially the coast district of Ecuador, and one has to rough it a bit; but the scenery is superb beyond imagination." Правда, слишком уж жарко, особенно в прибрежной полосе Эквадора, и условия жизни подчас очень суровы. Но красота природы превосходит всякое воображение.
"I believe," said Galli, "the perfect freedom of life in a barbarous country would attract me more than any scenery. A man must feel his personal, human dignity as he can never feel it in our crowded towns." – Меня, пожалуй, больше привлекает полная свобода жизни в дикой стране, чем красоты природы, – сказал Галли. – Там человек может действительно сохранить свое человеческое достоинство, не то что в наших городах.
"Yes," the Gadfly answered; "that is----" – Да, – согласился Овод, – но только…
Gemma raised her eyes from her knitting and looked at him. Джемма отвела глаза от работы и посмотрела на него.
He flushed suddenly scarlet and broke off. There was a little pause. Он вспыхнул и не кончил фразы.
"Surely it is not come on again?" asked Galli anxiously. – Неужели опять начинается приступ? – спросил тревожно Галли.
"Oh, nothing to speak of, thanks to your s-s-soothing application that I b-b-blasphemed against. Are you going already, Martini?" – Нет, ничего, не обращайте внимания. Ваши с-снадобья помогли, хоть я и п-проклинал их… Вы уже уходите, Мартини?
"Yes. Come along, Galli; we shall be late." – Да… Идемте, Галли, а то опоздаем.
Gemma followed the two men out of the room, and presently returned with an egg beaten up in milk. Джемма вышла за ними и скоро вернулась со стаканом гоголь-моголя.
"Take this, please," she said with mild authority; and sat down again to her knitting. – Выпейте, – сказала она мягко, но настойчиво и снова села за свое вязанье.
The Gadfly obeyed meekly. Овод кротко повиновался.
For half an hour, neither spoke. С полчаса оба молчали.
Then the Gadfly said in a very low voice: Наконец он тихо проговорил:
"Signora Bolla!" – Синьора Болла!
She looked up. Джемма взглянула на него.
He was tearing the fringe of the couch-rug, and kept his eyes lowered. Он теребил пальцами бахрому пледа, которым была покрыта кушетка, и не поднимал глаз.
"You didn't believe I was speaking the truth just now," he began. – Скажите, вы не поверили моим рассказам?
"I had not the smallest doubt that you were telling falsehoods," she answered quietly. – Я ни одной минуты не сомневалась, что вы все это выдумали, – спокойно ответила Джемма.
"You were quite right. – Вы совершенно правы.
I was telling falsehoods all the time." Я все время лгал.
"Do you mean about the war?" – И о том, что касалось войны?
"About everything. – Обо всем вообще.
I was not in that war at all; and as for the expedition, I had a few adventures, of course, and most of those stories are true, but it was not that way I got smashed. Я никогда не участвовал в войнах. А экспедиция… Приключения там бывали, и большая часть того, о чем я рассказывал, – действительные факты. Но раны мои совершенно другого происхождения.
You have detected me in one lie, so I may as well confess the lot, I suppose." Вы поймали меня на одной лжи, и теперь я могу сознаться во всем остальном.
"Does it not seem to you rather a waste of energy to invent so many falsehoods?" she asked. – Стоит ли тратить силы на сочинение таких небылиц? – спросила Джемма. – По-моему, нет.
"I should have thought it was hardly worth the trouble." – А что мне было делать?
"What would you have? You know your own English proverb: Вы помните вашу английскую пословицу:
'Ask no questions and you'll be told no lies.' «Не задавай вопросов – не услышишь лжи».
It's no pleasure to me to fool people that way, but I must answer them somehow when they ask what made a cripple of me; and I may as well invent something pretty while I'm about it. Мне не доставляет ни малейшего удовольствия дурачить людей, но должен же я что-то отвечать, когда меня спрашивают, каким образом я стал калекой. А уж если врать, так врать забавно.
You saw how pleased Galli was." Вы видели, как Галли был доволен.
"Do you prefer pleasing Galli to speaking the truth?" – Неужели вам важнее позабавить Галли, чем сказать правду?
"The truth!" He looked up with the torn fringe in his hand. "You wouldn't have me tell those people the truth? – Правду… – Он пристально взглянул на нее, держа в руке оторванную бахромку пледа. – Вы хотите, чтобы я сказал правду этим людям?
I'd cut my tongue out first!" Then with an awkward, shy abruptness: "I have never told it to anybody yet; but I'll tell you if you care to hear." Да лучше я себе язык отрежу! – И затем с какой-то неуклюжей и робкой порывистостью добавил: – Я еще никому не рассказывал правды, но вам, если хотите, расскажу.
She silently laid down her knitting. Она молча опустила вязанье на колени.
To her there was something grievously pathetic in this hard, secret, unlovable creature, suddenly flinging his personal confidence at the feet of a woman whom he barely knew and whom he apparently disliked. Было что-то трогательное в том, что этот черствый, скрытный человек решил довериться женщине, которую он так мало знал и, видимо, недолюбливал.
A long silence followed, and she looked up. После долгого молчания Джемма взглянула на него.
He was leaning his left arm on the little table beside him, and shading his eyes with the mutilated hand, and she noticed the nervous tension of the fingers and the throbbing of the scar on the wrist. Овод полулежал, облокотившись на столик, стоявший возле кушетки, и прикрыв изувеченной рукой глаза. Пальцы этой руки нервно вздрагивали, на кисти, там, где был рубец, четко бился пульс.
She came up to him and called him softly by name. Джемма подошла к кушетке и тихо окликнула его.
He started violently and raised his head. Он вздрогнул и поднял голову.
"I f-forgot," he stammered apologetically. "I was g-going to t-tell you about----" – Я совсем з-забыл, – проговорил он извиняющимся тоном. – Я х-хотел рассказать вам о…
"About the--accident or whatever it was that caused your lameness. – О несчастном случае, когда вы сломали ногу.
But if it worries you----" Но если вам тяжело об этом вспоминать…
"The accident? – О несчастном случае?
Oh, the smashing! Но это не был несчастный случай!
Yes; only it wasn't an accident, it was a poker." Нет. Меня просто избили кочергой.
She stared at him in blank amazement. Джемма смотрела на него в полном недоумении.
He pushed back his hair with a hand that shook perceptibly, and looked up at her, smiling. Он откинул дрожащей рукой волосы со лба и улыбнулся.
"Won't you sit down? – Может быть, вы присядете?
Bring your chair close, please. Пожалуйста, придвиньте кресло поближе.
I'm so sorry I can't get it for you. К сожалению, я не могу сделать это сам.
R-really, now I come to think of it, the case would have been a p-perfect t-treasure-trove for Riccardo if he had had me to treat; he has the true surgeon's love for broken bones, and I believe everything in me that was breakable was broken on that occasion--except my neck." 3-знаете, я был бы д-драгоценной находкой для Pиккардо, если бы ему пришлось лечить меня тогда. Ведь он, как истый хирург, ужасно любит поломанные кости, а у меня в тот раз было сломано, кажется, все, что только можно сломать, за исключением шеи.
"And your courage," she put in softly. "But perhaps you count that among your unbreakable possessions." – И вашего мужества, – мягко вставила Джемма. – Но, может быть, его и нельзя сломить?
He shook his head. Овод покачал головой.
"No," he said; "my courage has been mended up after a fashion, with the rest of me; but it was fairly broken then, like a smashed tea-cup; that's the horrible part of it. – Нет, – сказал он, – мужество мое кое-как удалось починить потом, вместе со всем прочим, что от меня осталось. Но тогда оно было разбито, как чайная чашка.
Ah---- Yes; well, I was telling you about the poker. В том-то и весь ужас… Да, так я начал рассказывать о кочерге.
"It was--let me see--nearly thirteen years ago, in Lima. Это было… дайте припомнить… лет тринадцать назад в Лиме.
I told you Peru was a delightful country to live in; but it's not quite so nice for people that happen to be at low water, as I was. Я говорил, что Перу прекрасная страна, но она не так уже прекрасна для тех, кто очутился там без гроша в кармане, как было со мной.
I had been down in the Argentine, and then in Chili, tramping the country and starving, mostly; and had come up from Valparaiso as odd-man on a cattle-boat. Я побывал в Аргентине, потом в Чили. Бродил по всей стране, чуть не умирая с голоду, и приехал в Лиму из Вальпарайзо матросом на судне, перевозившем скот.
I couldn't get any work in Lima itself, so I went down to the docks,--they're at Callao, you know,--to try there. В самом городе мне не удалось найти работу, и я спустился к докам, в Каллао, – решил попытать счастья там.
Well of course in all those shipping-ports there are low quarters where the sea-faring people congregate; and after some time I got taken on as servant in one of the gambling hells there. Ну, как известно, во всех портовых городах есть трущобы, в которых собираются матросы, и в конце концов я устроился в одном из игорных притонов.
I had to do the cooking and billiard-marking, and fetch drink for the sailors and their women, and all that sort of thing. Я исполнял должность повара, подавал напитки гостям и тому подобное.
Not very pleasant work; still I was glad to get it; there was at least food and the sight of human faces and sound of human tongues--of a kind. Занятие не особенно приятное, но я был рад и этому. Там меня кормили, я видел человеческие лица, слышал хоть какую-то человеческую речь.
You may think that was no advantage; but I had just been down with yellow fever, alone in the outhouse of a wretched half-caste shanty, and the thing had given me the horrors. Well, one night I was told to put out a tipsy Lascar who was making himself obnoxious; he had come ashore and lost all his money and was in a bad temper. Вы, может быть, скажете, что радоваться было нечему, но незадолго перед тем я болел желтой лихорадкой, долго пролежал в полуразвалившейся лачуге совершенно один, и это вселило в меня ужас… И вот однажды ночью мне велели вытолкать за дверь пьяного матроса, который стал буянить. Он в этот день сошел на берег, проиграл все свои деньги и был сильно не в духе.
Of course I had to obey if I didn't want to lose my place and starve; but the man was twice as strong as I--I was not twenty-one and as weak as a cat after the fever. Мне пришлось послушаться, иначе я потерял бы место и околел с голоду; но этот человек был вдвое сильнее меня: мне пошел тогда только двадцать второй год, и после лихорадки я был слаб, как котенок.
Besides, he had the poker." He paused a moment, glancing furtively at her; then went on: "Apparently he intended to put an end to me altogether; but somehow he managed to scamp his work--Lascars always do if they have a chance; and left just enough of me not smashed to go on living with." К тому же у него в руках была кочерга… – Овод замолчал и взглянул украдкой на Джемму. – Он, вероятно, хотел разделаться со мной, отправить на тот свет, но, будучи индийским матросом, выполнил свою работу небрежно и оставил меня недобитым как раз настолько, что я мог вернуться к жизни.
"Yes, but the other people, could they not interfere? – А что же делали остальные?
Were they all afraid of one Lascar?" Неужели все испугались одного пьяного матроса?
He looked up and burst out laughing. Овод посмотрел на нее и расхохотался.
"THE OTHER PEOPLE? The gamblers and the people of the house? – /Остальные!/ Игроки и другие завсегдатаи притона?
Why, you don't understand! Как же вы не понимаете!
They were negroes and Chinese and Heaven knows what; and I was their servant--THEIR PROPERTY. Я был их слугой, /собственностью/.
They stood round and enjoyed the fun, of course. Они окружили нас и, конечно, были в восторге от такого зрелища.
That sort of thing counts for a good joke out there. Там смотрят на подобные вещи, как на забаву.
So it is if you don't happen to be the subject practised on." Конечно, в том случае, если действующим лицом является кто-то другой.
She shuddered. Джемма содрогнулась.
"Then what was the end of it?" – Чем же все это кончилось?
"That I can't tell you much about; a man doesn't remember the next few days after a thing of that kind, as a rule. – Этого я вам не могу сказать. После такой драки человек обычно ничего не помнит в первые дни.
But there was a ship's surgeon near, and it seems that when they found I was not dead, somebody called him in. Но поблизости был корабельный врач, и, по-видимому, когда зрители убедились, что я не умер, за ним послали.
He patched me up after a fashion--Riccardo seems to think it was rather badly done, but that may be professional jealousy. Он починил меня кое-как. Pиккардо находит, что плохо, но, может быть, в нем говорит профессиональная зависть.
Anyhow, when I came to my senses, an old native woman had taken me in for Christian charity--that sounds queer, doesn't it? Как бы то ни было, когда я очнулся, одна старуха туземка взяла меня к себе из христианского милосердия – не правда ли, странно звучит?
She used to sit huddled up in the corner of the hut, smoking a black pipe and spitting on the floor and crooning to herself. Помню, как она, бывало, сидит, скорчившись, в углу хижины, курит трубку, сплевывает на пол и напевает что-то себе под нос.
However, she meant well, and she told me I might die in peace and nobody should disturb me. Старуха оказалась добрая, она все говорила, что у нее я могу умереть спокойно: никто мне не помешает.
But the spirit of contradiction was strong in me and I elected to live. Но дух противоречия не оставил меня, и я решил выжить.
It was rather a difficult job scrambling back to life, and sometimes I am inclined to think it was a great deal of cry for very little wool. Трудная это была работа – возвращаться к жизни, и теперь мне иной раз приходит в голову, что игра не стоила свеч.
Anyway that old woman's patience was wonderful; she kept me--how long was it?--nearly four months lying in her hut, raving like a mad thing at intervals, and as vicious as a bear with a sore ear between-whiles. Терпение у этой старухи было поразительное. Я пробыл у нее… дай бог памяти… месяца четыре и все это время то бредил, то буйствовал, как медведь с болячкой в ухе.
The pain was pretty bad, you see, and my temper had been spoiled in childhood with overmuch coddling." Боль была, надо сказать, довольно сильная, а я человек изнеженный еще с детства.
"And then?" – Что же было дальше?
"Oh, then--I got up somehow and crawled away. – Дальше… кое-как поправился и уполз от старухи.
No, don't think it was any delicacy about taking a poor woman's charity--I was past caring for that; it was only that I couldn't bear the place any longer. Не думайте, что во мне говорила щепетильность, нежелание злоупотреблять гостеприимством бедной женщины. Нет, мне было не до этого.
You talked just now about my courage; if you had seen me then! Я просто не мог больше выносить ее лачужку… Вы говорили о моем мужестве. Посмотрели бы вы на меня тогда!
The worst of the pain used to come on every evening, about dusk; and in the afternoon I used to lie alone, and watch the sun get lower and lower---- Oh, you can't understand! Приступы боли возобновлялись каждый вечер, как только начинало смеркаться. После полудня я обычно лежал один и следил, как солнце опускается все ниже и ниже… О, вам никогда этого не понять!
It makes me sick to look at a sunset now!" Я и теперь не могу без ужаса видеть солнечный закат…
A long pause. Наступила долгая пауза.
"Well, then I went up country, to see if I could get work anywhere--it would have driven me mad to stay in Lima. – Потом я пошел бродить по стране, в надежде найти какую-нибудь работу. Оставаться в Лиме не было никакой возможности.
I got as far as Cuzco, and there------ Really I don't know why I'm inflicting all this ancient history on you; it hasn't even the merit of being funny." Я сошел бы с ума… Добрался до Куско… Однако зачем мучить вас этой старой историей – в ней нет ничего занимательного.
She raised her head and looked at him with deep and serious eyes. "PLEASE don't talk that way," she said. Джемма подняла голову и посмотрела на него серьезным, глубоким взглядом. – Не говорите так, /прошу/ вас, – сказала она.
He bit his lip and tore off another piece of the rug-fringe. Овод закусил губу и оторвал еще одну бахромку от пледа.
"Shall I go on?" he asked after a moment. – Значит, рассказывать дальше? – спросил он немного погодя.
"If--if you will. I am afraid it is horrible to you to remember." – Если… если хотите… Но воспоминания мучительны для вас.
"Do you think I forget when I hold my tongue? – А вы думаете, я забываю об этом, когда молчу?
It's worse then. Тогда еще хуже.
But don't imagine it's the thing itself that haunts me so. Но меня мучают не сами воспоминания.
It is the fact of having lost the power over myself." Нет, страшно то, что я потерял тогда всякую власть над собой.
"I--don't think I quite understand." – Я не совсем понимаю…
"I mean, it is the fact of having come to the end of my courage, to the point where I found myself a coward." – Мое мужество пришло к концу, и я оказался трусом.
"Surely there is a limit to what anyone can bear." – Но ведь есть предел всякому терпению!
"Yes; and the man who has once reached that limit never knows when he may reach it again." – Да, и человек, который достиг этого предела, не знает, что с ним будет в следующий раз.
"Would you mind telling me," she asked, hesitating, "how you came to be stranded out there alone at twenty?" – Скажите, если можете, – нерешительно спросила Джемма, – каким образом вы в двадцать лет оказались заброшенным в такую даль?
"Very simply: I had a good opening in life, at home in the old country, and ran away from it." – Очень просто. Дома, на родине, жизнь улыбалась мне, но я убежал оттуда.
"Why?" – Почему?
He laughed again in his quick, harsh way. Он засмеялся коротким, сухим смехом:
"Why? – Почему?
Because I was a priggish young cub, I suppose. Должно быть, потому, что я был самонадеянным мальчишкой.
I had been brought up in an over-luxurious home, and coddled and faddled after till I thought the world was made of pink cotton-wool and sugared almonds. Я рос в богатой семье, меня до невозможности баловали, и я вообразил, что весь мир сделан из розовой ваты и засахаренного миндаля.
Then one fine day I found out that someone I had trusted had deceived me. Why, how you start! Но в один прекрасный день выяснилось, что некто, кому я верил, обманывал меня… Что с вами?
What is it?" Почему вы так вздрогнули?
"Nothing. – Ничего.
Go on, please." Продолжайте, пожалуйста.
"I found out that I had been tricked into believing a lie; a common bit of experience, of course; but, as I tell you, I was young and priggish, and thought that liars go to hell. – Я открыл, что меня оплели ложью. Случай весьма обыкновенный, конечно, но, повторяю, я был молод, самонадеян и верил, что лжецов ожидает ад.
So I ran away from home and plunged into South America to sink or swim as I could, without a cent in my pocket or a word of Spanish in my tongue, or anything but white hands and expensive habits to get my bread with. Поэтому я решил: будь что будет – и убежал в Южную Америку, без денег, не зная ни слова по-испански, будучи белоручкой, привыкшим жить на всем готовом.
And the natural result was that I got a dip into the real hell to cure me of imagining sham ones. В результате я сам попал в настоящий ад, и это излечило меня от веры в ад воображаемый.
A pretty thorough dip, too--it was just five years before the Duprez expedition came along and pulled me out." Я уже был на самом дне… Так прошло пять лет, а потом экспедиция Дюпре вытащила меня на поверхность.
"Five years! – Пять лет!
Oh, that is terrible! Это ужасно!
And had you no friends?" Но неужели у вас не было друзей?
"Friends! I"--he turned on her with sudden fierceness--"I have NEVER had a friend!" – Друзей? – Он повернулся к ней всем телом. – У меня /никогда/ не было друзей…
The next instant he seemed a little ashamed of his vehemence, and went on quickly: Но через секунду словно устыдился своей вспышки и поспешил прибавить:
"You mustn't take all this too seriously; I dare say I made the worst of things, and really it wasn't so bad the first year and a half; I was young and strong and I managed to scramble along fairly well till the Lascar put his mark on me. But after that I couldn't get work. – Не придавайте всему этому такого значения. Я, пожалуй, изобразил свое прошлое в слишком мрачном свете. В действительности первые полтора года были вовсе не так плохи: я был молод, силен и довольно успешно выходил из затруднений, пока тот матрос не изувечил меня… После этого я уже не мог найти работу.
It's wonderful what an effectual tool a poker is if you handle it properly; and nobody cares to employ a cripple." Удивительно, каким совершенным оружием может быть кочерга в умелых руках! А калеку, понятно, никто не наймет.
"What sort of work did you do?" – Что же вы делали?
"What I could get. – Что мог.
For some time I lived by odd-jobbing for the blacks on the sugar plantations, fetching and carrying and so on. Одно время был на побегушках у негров, работавших на сахарных плантациях.
It's one of the curious things in life, by the way, that slaves always contrive to have a slave of their own, and there's nothing a negro likes so much as a white fag to bully. Между прочим, удивительное дело! Pабы всегда ухитряются завести себе собственного раба.
But it was no use; the overseers always turned me off. Впрочем, надсмотрщики не держали меня подолгу.
I was too lame to be quick; and I couldn't manage the heavy loads. Из-за хромоты я не мог двигаться быстро, да и большие тяжести были мне не под силу.
And then I was always getting these attacks of inflammation, or whatever the confounded thing is. "After some time I went down to the silver-mines and tried to get work there; but it was all no good. The managers laughed at the very notion of taking me on, and as for the men, they made a dead set at me." А кроме того, у меня то и дело повторялось воспаление или как там называется эта проклятая болезнь… Через некоторое время я перекочевал с плантаций на серебряные рудники и пытался устроиться там Но управляющие смеялись, как только я заговаривал о работе, а рудокопы буквально травили меня.
"Why was that?" – За что?
"Oh, human nature, I suppose; they saw I had only one hand that I could hit back with. They're a mangy, half-caste lot; negroes and Zambos mostly. And then those horrible coolies! – Такова уж, должно быть, человеческая натура. Они видели, что я могу отбиваться только одной рукой.
So at last I got enough of that, and set off to tramp the country at random; just wandering about, on the chance of something turning up." Наконец я ушел с этих рудников и отправился бродяжничать, в надежде, что подвернется какая-нибудь работа.
"To tramp? – Бродяжничать?
With that lame foot!" С больной ногой?
He looked up with a sudden, piteous catching of the breath. Овод вдруг поднял на нее глаза, судорожно переведя дыхание.
"I--I was hungry," he said. – Я… я голодал, – сказал он.
She turned her head a little away and rested her chin on one hand. Джемма отвернулась от него и оперлась на руку подбородком.
After a moment's silence he began again, his voice sinking lower and lower as he spoke: Он помолчал, потом заговорил снова, все больше и больше понижая голос:
"Well, I tramped, and tramped, till I was nearly mad with tramping, and nothing came of it. – Я бродил и бродил без конца, до умопомрачения и все-таки ничего не нашел.
I got down into Ecuador, and there it was worse than ever. Пробрался в Эквадор, но там оказалось еще хуже.
Sometimes I'd get a bit of tinkering to do,--I'm a pretty fair tinker,--or an errand to run, or a pigstye to clean out; sometimes I did--oh, I hardly know what. And then at last, one day------" Иногда перепадала паяльная работа – я довольно хороший паяльщик – или какое-нибудь мелкое поручение. Случалось, что меня нанимали вычистить свиной хлев или… да не стоит перечислять… И вот однажды …
The slender, brown hand clenched itself suddenly on the table, and Gemma, raising her head, glanced at him anxiously. Тонкая смуглая рука Овода вдруг сжалась в кулак, и Джемма, подняв голову, с тревогой взглянула ему в лицо.
His side-face was turned towards her, and she could see a vein on the temple beating like a hammer, with quick, irregular strokes. Оно было обращено к ней в профиль, и она увидела жилку на виске, бившуюся частыми неровными ударами.
She bent forward and laid a gentle hand on his arm. Джемма наклонилась и нежно взяла его за руку:
"Never mind the rest; it's almost too horrible to talk about." – Не надо больше. Об этом даже говорить тяжело.
He stared doubtfully at the hand, shook his head, and went on steadily: Он нерешительно посмотрел на ее руку, покачал головой и продолжал твердым голосом:
"Then one day I met a travelling variety show. – И вот однажды я наткнулся на бродячий цирк.
You remember that one the other night; well, that sort of thing, only coarser and more indecent. Помните, тот цирк, где мы были с вами? Так вот такой же, только еще хуже, еще вульгарнее.
The Zambos are not like these gentle Florentines; they don't care for anything that is not foul or brutal. Тамошняя публика хуже наших флорентийцев – им чем грубее, грязнее, тем лучше.
There was bull-fighting, too, of course. Входил в программу, конечно, и бой быков.
They had camped out by the roadside for the night; and I went up to their tent to beg. Труппа расположилась на ночлег возле большой дороги. Я подошел к ним и попросил милостыни.
Well, the weather was hot and I was half starved, and so--I fainted at the door of the tent. Погода стояла нестерпимо жаркая. Я изнемогал от голода и упал в обморок.
I had a trick of fainting suddenly at that time, like a boarding-school girl with tight stays. В то время со мной часто случалось, что я терял сознание, точно институтка, затянутая в корсет.
So they took me in and gave me brandy, and food, and so on; and then--the next morning--they offered me----" Меня внесли в палатку, накормили, дали мне коньяку, а на другое утро предложили мне…
Another pause. Снова пауза.
"They wanted a hunchback, or monstrosity of some kind; for the boys to pelt with orange-peel and banana-skins--something to set the blacks laughing------ You saw the clown that night-- well, I was that--for two years. – Им требовался горбун, вообще какой-нибудь уродец, чтобы мальчишкам было в кого бросать апельсинными и банановыми корками… Помните клоуна в цирке? Вот и я был таким же целых два года.
I suppose you have a humanitarian feeling about negroes and Chinese. Wait till you've been at their mercy! "Well, I learned to do the tricks. Итак, я научился выделывать кое-какие трюки.
I was not quite deformed enough; but they set that right with an artificial hump and made the most of this foot and arm---- And the Zambos are not critical; they're easily satisfied if only they can get hold of some live thing to torture--the fool's dress makes a good deal of difference, too. Но хозяину показалось, что я недостаточно изуродован. Это исправили: мне приделали фальшивый горб и постарались извлечь все, что можно, из больной ноги и руки. Зрители там непритязательные – можно полюбоваться, как мучают живое существо, и с них этого достаточно. А шутовской наряд довершал впечатление.
"The only difficulty was that I was so often ill and unable to play. Все бы шло прекрасно, но я часто болел и не мог выходить на арену.
Sometimes, if the manager was out of temper, he would insist on my coming into the ring when I had these attacks on; and I believe the people liked those evenings best. Если содержатель труппы бывал не в духе, он требовал, чтобы я все-таки участвовал в представлении, и в такие вечера публика получала особое удовольствие.
Once, I remember, I fainted right off with the pain in the middle of the performance---- When I came to my senses again, the audience had got round me--hooting and yelling and pelting me with------" Помню, как-то раз у меня были сильные боли. Я вышел на арену и упал в обморок. Потом очнулся и вижу: вокруг толпятся люди, все кричат, улюлюкают, забрасывают меня…
"Don't! – Не надо!
I can't hear any more! Я не могу больше!
Stop, for God's sake!" She was standing up with both hands over her ears. Pади бога, перестаньте! – Джемма вскочила, зажав уши.
He broke off, and, looking up, saw the glitter of tears in her eyes. Овод замолчал и, подняв голову, увидел слезы у нее на глазах.
"Damn it all, what an idiot I am!" he said under his breath. – Боже мой! Какой я идиот! – прошептал он.
She crossed the room and stood for a little while looking out of the window. Джемма отошла к окну.
When she turned round, the Gadfly was again leaning on the table and covering his eyes with one hand. Когда она обернулась, Овод снова лежал, облокотившись на столик и прикрыв лицо рукой.
He had evidently forgotten her presence, and she sat down beside him without speaking. After a long silence she said slowly: Казалось, он забыл о ее присутствии. Она села возле него и после долгого молчания тихо проговорила:
"I want to ask you a question." – Я хочу вас спросить…
"Yes?" without moving. – Да?
"Why did you not cut your throat?" – Почему вы тогда не перерезали себе горло?
He looked up in grave surprise. Он удивленно посмотрел на нее:
"I did not expect YOU to ask that," he said. – Вот не ожидал от вас такого вопроса!
"And what about my work? А как же мое дело?
Who would have done it for me?" Кто бы выполнил его за меня?
"Your work---- Ah, I see! – Ваше дело?
You talked just now about being a coward; well, if you have come through that and kept to your purpose, you are the very bravest man that I have ever met." А-а, понимаю… И вам не стыдно говорить о своей трусости! Претерпеть все это и не забыть о стоящей перед вами цели! Вы самый мужественный человек, какого я встречала!
He covered his eyes again, and held her hand in a close passionate clasp. Он снова прикрыл лицо рукой и горячо сжал пальцы Джеммы.
A silence that seemed to have no end fell around them. Наступило молчание, которому, казалось, не будет конца.
Suddenly a clear and fresh soprano voice rang out from the garden below, singing a verse of a doggerel French song: И вдруг в саду, под окнами, чистый женский голос запел французскую уличную песенку:
"Eh, Pierrot! Ch, Pierrot!
Danse, Pierrot! Danse, Pierrot!
Danse un peu, mon pauvre Jeannot! Danse un pen, mon pauvre Jeannot!
Vive la danse et l'allegresse! Vive la danse et l'allegresse!
Jouissons de notre bell' jeunesse! Jouissons de notre bell' jeunesse!
Si moi je pleure ou moi je soupire, Si moi je fais la triste figure-- Monsieur, ce n'est que pour rire! Si moi je pleure on moi je soupire, Si moi ie fais la triste figure — Monsieur, ce nest que pour rire!
Ha! На!
Ha, ha, ha! На, ha, ha!
Monsieur, ce n'est que pour rire!" Monsieur, ce n'est que pour rire![71]
At the first words the Gadfly tore his hand from Gemma's and shrank away with a stifled groan. При первых же словах этой песни Овод с глухим стоном отшатнулся от Джеммы.
She clasped both hands round his arm and pressed it firmly, as she might have pressed that of a person undergoing a surgical operation. Но она удержала его за руку и крепко сжала ее в своих, будто стараясь облегчить ему боль во время тяжелой операции.
When the song broke off and a chorus of laughter and applause came from the garden, he looked up with the eyes of a tortured animal. Когда же песня оборвалась и в саду раздались аплодисменты и смех, он медленно проговорил, устремив на нее страдальческий, как у затравленного зверя, взгляд:
"Yes, it is Zita," he said slowly; "with her officer friends. – Да, это Зита со своими друзьями.
She tried to come in here the other night, before Riccardo came. Она хотела прийти ко мне в тот вечер, когда здесь был Pиккардо.
I should have gone mad if she had touched me!" Я сошел бы с ума от одного ее прикосновения!
"But she does not know," Gemma protested softly. "She cannot guess that she is hurting you." "She is like a Creole," he answered, shuddering. "Do you remember her face that night when we brought in the beggar-child? That is how the half-castes look when they laugh." – Но ведь она не понимает этого, – мягко сказала Джемма. – Она даже не подозревает, что вам тяжело с ней.
Another burst of laughter came from the garden. В саду снова раздался взрыв смеха.
Gemma rose and opened the window. Джемма поднялась и распахнула окно.
Zita, with a gold-embroidered scarf wound coquettishly round her head, was standing in the garden path, holding up a bunch of violets, for the possession of which three young cavalry officers appeared to be competing. Кокетливо повязанная шарфом с золотой вышивкой, Зита стояла посреди дорожки, подняв над головой руку с букетом фиалок, за которым тянулись три молодых кавалерийских офицера.
"Mme. Reni!" said Gemma. – Мадам Pени! – окликнула ее Джемма.
Zita's face darkened like a thunder-cloud. Словно туча нашла на лицо Зиты.
"Madame?" she said, turning and raising her eyes with a defiant look. – Что вам угодно, сударыня? – спросила она, бросив на Джемму вызывающий взгляд.
"Would your friends mind speaking a little more softly? – Попросите, пожалуйста, ваших друзей говорить немножко потише.
Signor Rivarez is very unwell." Синьор Pиварес плохо себя чувствует.
The gipsy flung down her violets. Танцовщица швырнула фиалки на землю.
"Allez-vous en!" she said, turning sharply on the astonished officers. "Vous m'embetez, messieurs!" She went slowly out into the road. – Allez-vous-en! – крикнула она, круто повернувшись к удивленным офицерам. – Vous m'embelez, messieurs![72] – и медленно вышла из сада.
Gemma closed the window. Джемма закрыла окно.
"They have gone away," she said, turning to him. – Они ушли, – сказала она.
"Thank you. I--I am sorry to have troubled you." – Благодарю… И простите, что вам пришлось побеспокоиться из-за меня.
"It was no trouble." – Беспокойство не большое…
He at once detected the hesitation in her voice. Он сразу уловил нерешительные нотки в ее голосе.
"'But?'" he said. – Беспокойство не большое, но…?
"That sentence was not finished, signora; there was an unspoken 'but' in the back of your mind." Вы не докончили фразы, синьора, там было «но».
"If you look into the backs of people's minds, you mustn't be offended at what you read there. – Если вы умеете читать чужие мысли, то не извольте обижаться на них.
It is not my affair, of course, but I cannot understand----" Правда, это не мое дело, но я не понимаю…
"My aversion to Mme. Reni? – Моего отвращения к мадам Pени?
It is only when----" Это только когда я…
"No, your caring to live with her when you feel that aversion. – Нет, я не понимаю, как вы можете жить вместе с ней, если она вызывает у вас такие чувства.
It seems to me an insult to her as a woman and as----" По-моему, это оскорбительно для нее как для женщины, и…
"A woman!" He burst out laughing harshly. "Is THAT what you call a woman? 'Madame, ce n'est que pour rire!'" – Как для женщины? – Он резко рассмеялся. – И вы называете /ее/ женщиной?
"That is not fair!" she said. "You have no right to speak of her in that way to anyone-- especially to another woman!" – Это нечестно! – воскликнула Джемма. – Кто дал вам право говорить о ней в таком тоне с другими… и особенно с женщинами!
He turned away, and lay with wide-open eyes, looking out of the window at the sinking sun. Овод отвернулся к окну и широко открытыми глазами посмотрел на заходящее солнце.
She lowered the blind and closed the shutters, that he might not see it set; then sat down at the table by the other window and took up her knitting again. Джемма опустила шторы и жалюзи, чтобы ему не было видно заката, потом села к столику у другого окна и снова взялась за вязанье.
"Would you like the lamp?" she asked after a moment. – Не зажечь ли лампу? – спросила она немного погодя.
He shook his head. Овод покачал головой.
When it grew too dark to see, Gemma rolled up her knitting and laid it in the basket. Когда стемнело, Джемма свернула работу и положила ее в корзинку.
For some time she sat with folded hands, silently watching the Gadfly's motionless figure. Опустив руки на колени, она молча смотрела на неподвижную фигуру Овода.
The dim evening light, falling on his face, seemed to soften away its hard, mocking, self-assertive look, and to deepen the tragic lines about the mouth. Тусклый вечерний свет смягчал насмешливое, самоуверенное выражение его лица и подчеркивал трагические складки у рта.
By some fanciful association of ideas her memory went vividly back to the stone cross which her father had set up in memory of Arthur, and to its inscription: Джемма вспомнила вдруг каменный крест, поставленный ее отцом в память Артура, и надпись на нем:
"All thy waves and billows have gone over me." Все воды твои и волны твои прошли надо мной.
An hour passed in unbroken silence. Целый час прошел в молчании.
At last she rose and went softly out of the room. Наконец Джемма встала и тихо вышла из комнаты.
Coming back with a lamp, she paused for a moment, thinking that the Gadfly was asleep. Возвращаясь назад с зажженной лампой, она остановилась в дверях, думая, что Овод заснул.
As the light fell on his face he turned round. Но как только свет упал на него, он повернул к ней голову.
"I have made you a cup of coffee," she said, setting clown the lamp. – Я сварила вам кофе, – сказала Джемма, опуская лампу на стол.
"Put it down a minute. Will you come here, please." – Поставьте его куда-нибудь и, пожалуйста, подойдите ко мне.
He took both her hands in his. Он взял ее руки в свои.
"I have been thinking," he said. – Знаете, о чем я думал?
"You are quite right; it is an ugly tangle I have got my life into. Вы совершенно правы, моя жизнь исковеркана.
But remember, a man does not meet every day a woman whom he can--love; and I--I have been in deep waters. Но ведь женщину, достойную твоей… любви, встречаешь не каждый день. А мне пришлось перенести столько всяких бед!
I am afraid----" Я боюсь…
"Afraid----" – Чего?
"Of the dark. – Темноты.
Sometimes I DARE not be alone at night. Иногда я просто /не могу/ оставаться один ночью.
I must have something living--something solid beside me. Мне нужно, чтобы рядом со мной было живое существо.
It is the outer darkness, where shall be---- No, no! Темнота, кромешная темнота вокруг… Нет, нет!
It's not that; that's a sixpenny toy hell;--it's the INNER darkness. Я боюсь не ада! Ад – это детская игрушка.
There's no weeping or gnashing of teeth there; only silence--silence----" Меня страшит темнота /внутренняя/, там нет ни плача, ни скрежета зубовного, а только тишина… мертвая тишина.
His eyes dilated. Зрачки у него расширились, он замолчал.
She was quite still, hardly breathing till he spoke again. Джемма ждала, затаив дыхание.
"This is all mystification to you, isn't it? – Вы, наверно, думаете: что за фантазии! Да!
You can't understand--luckily for you. Вам этого не понять – к счастью, для вас самой.
What I mean is that I have a pretty fair chance of going mad if I try to live quite alone---- Don't think too hardly of me, if you can help it; I am not altogether the vicious brute you perhaps imagine me to be." А я сойду с ума, если останусь один. Не судите меня слишком строго. Я не так мерзок, как, может быть, кажется на первый взгляд.
"I cannot try to judge for you," she answered. "I have not suffered as you have. – Осуждать вас я не могу, – ответила она. – Мне не приходилось испытывать такие страдания.
But--I have been in rather deep water too, in another way; and I think--I am sure--that if you let the fear of anything drive you to do a really cruel or unjust or ungenerous thing, you will regret it afterwards. Но беды… у кого их не было! И мне думается, если смалодушествовать и совершить несправедливость, жестокость, – раскаяния все равно не минуешь.
For the rest--if you have failed in this one thing, I know that I, in your place, should have failed altogether,--should have cursed God and died." Но вы не устояли только в этом, а я на вашем месте потеряла бы последние силы, прокляла бы бога и покончила с собой.
He still kept her hands in his. Овод все еще держал ее руки в своих.
"Tell me," he said very softly; "have you ever in your life done a really cruel thing?" – Скажите мне, – тихо проговорил он, – а вам никогда не приходилось корить себя за какой-нибудь жестокий поступок?
She did not answer, but her head sank down, and two great tears fell on his hand. Джемма ничего не ответила ему, но голова ее поникла, и две крупные слезы упали на его руку.
"Tell me!" he whispered passionately, clasping her hands tighter. – Говорите, – горячо зашептал он, сжимая ее пальцы, – говорите!
"Tell me! I have told you all my misery." Ведь я рассказал вам о всех своих страданиях.
"Yes,--once,--long ago. And I did it to the person I loved best in the world." – Да… Я была жестока с человеком, которого любила больше всех на свете.
The hands that clasped hers were trembling violently; but they did not loosen their hold. Pуки, сжимавшие ее пальцы, задрожали.
"He was a comrade," she went on; "and I believed a slander against him,--a common glaring lie that the police had invented. – Он был нашим товарищем, – продолжала Джемма, – его оклеветали, на него возвели явный поклеп в полиции, а я всему поверила.
I struck him in the face for a traitor; and he went away and drowned himself. Then, two days later, I found out that he had been quite innocent. Perhaps that is a worse memory than any of yours. I would cut off my right hand to undo what it has done." Я ударила его по лицу, как предателя… Он покончил с собой, утопился… Через два дня я узнала, что он был ни в чем не виновен… Такое воспоминание, пожалуй, похуже ваших… Я охотно дала бы отсечь правую руку, если бы этим можно было исправить то, что сделано.
Something swift and dangerous--something that she had not seen before,--flashed into his eyes. Новый для нее, опасный огонек сверкнул в глазах Овода.
He bent his head down with a furtive, sudden gesture and kissed the hand. Он быстро склонил голову и поцеловал руку Джеммы.
She drew back with a startled face. Она испуганно отшатнулась от него.
"Don't!" she cried out piteously. "Please don't ever do that again! – Не надо! – сказала она умоляющим тоном. – Никогда больше не делайте этого.
You hurt me!" Мне тяжело.
"Do you think you didn't hurt the man you killed?" – А разве тому, кого вы убили, не было тяжело?
"The man I--killed---- Ah, there is Cesare at the gate at last! – Тому, кого я убила… Ах, вот идет Чезаре! Наконец-то!
I--I must go!" Мне… мне надо идти.
. . . . . * * *
When Martini came into the room he found the Gadfly lying alone with the untouched coffee beside him, swearing softly to himself in a languid, spiritless way, as though he got no satisfaction out of it. Войдя в комнату, Мартини застал Овода одного. Около него стояла нетронутая чашка кофе, и он тихо и монотонно, видимо не получая от этого никакого удовольствия, сыпал ругательствами.