THE GADFLY — Овод

Стандартный

ov Роман повествует историю молодого, наивного, влюбленного, полного идей и романтических иллюзий Артура Бертона. Он оказался обманут, оклеветан и отвергнут всеми. Он исчезает, имитировав самоубийство, и вернувшись на родину спустя 13 лет под другим именем, человеком с изуродованной внешностью, исковерканной судьбой и ожесточенным сердцем. Он предстал перед людьми, которых когда-то горячо любил и знал, насмешливым циником со звучным и хлёстким журналистским псевдонимом Овод.
























Этель Лилиан Войнич - Овод - Часть 1 - Глава 2
THE GADFLY by E. L. VOYNICH Этель Лилиан Войнич Овод
CHAPTER II. Глава II
MR. JAMES BURTON did not at all like the idea of his young step-brother "careering about Switzerland" with Montanelli. Мистеру Джеймсу Бертону совсем не улыбалась затея его сводного брата «шататься по Швейцарии» вместе с Монтанелли.
But positively to forbid a harmless botanizing tour with an elderly professor of theology would seem to Arthur, who knew nothing of the reason for the prohibition, absurdly tyrannical. Но запретить эту невинную прогулку в обществе профессора богословия, да еще с такой целью, как занятия ботаникой, он не мог.
He would immediately attribute it to religious or racial prejudice; and the Burtons prided themselves on their enlightened tolerance. Артуру, не знавшему истинных причин отказа, это показалось бы крайним деспотизмом, он приписал бы его религиозным и расовым предрассудкам, а Бертоны гордились своей веротерпимостью.
The whole family had been staunch Protestants and Conservatives ever since Burton & Sons, ship-owners, of London and Leghorn, had first set up in business, more than a century back. Все члены их семьи были стойкими протестантами и консерваторами еще с тех давних пор, когда судовладельческая компания «Бертон и сыновья, Лондон – Ливорно» только возникла, а она вела дела больше ста лет.
But they held that English gentlemen must deal fairly, even with Papists; and when the head of the house, finding it dull to remain a widower, had married the pretty Catholic governess of his younger children, the two elder sons, James and Thomas, much as they resented the presence of a step-mother hardly older than themselves, had submitted with sulky resignation to the will of Providence. Бертоны держались того мнения, что английскому джентльмену подобает быть беспристрастным даже по отношению к католикам; и поэтому, когда глава дома, наскучив вдовством, женился на католичке, хорошенькой гувернантке своих младших детей, старшие сыновья, Джеймс и Томас, мрачно покорились воле провидения, хотя им и трудно было мириться с присутствием в доме мачехи, почти их ровесницы.
Since the father's death the eldest brother's marriage had further complicated an already difficult position; but both brothers had honestly tried to protect Gladys, as long as she lived, from Julia's merciless tongue, and to do their duty, as they understood it, by Arthur. Со смертью отца трудное положение в семье осложнилось еще больше женитьбой старшего сына. Впрочем, пока Глэдис была жива, оба брата добросовестно старались защищать ее от злого языка Джули и как могли исполняли свой долг по отношению к Артуру.
They did not even pretend to like the lad, and their generosity towards him showed itself chiefly in providing him with lavish supplies of pocket money and allowing him to go his own way. Они не любили мальчика и даже не думали этого скрывать. Их чувства к брату выражались главным образом щедрыми подарками и предоставлением ему полной свободы.
In answer to his letter, accordingly, Arthur received a cheque to cover his expenses and a cold permission to do as he pleased about his holidays. Поэтому в ответ на свое письмо Артур получил чек на покрытие путевых издержек и холодное разрешение провести каникулы, как ему будет угодно.
He expended half his spare cash on botanical books and pressing-cases, and started off with the Padre for his first Alpine ramble. Он истратил часть денег на покупки книг по ботанике и папок для гербария и вскоре двинулся с padre в свое первое альпийское путешествие.
Montanelli was in lighter spirits than Arthur had seen him in for a long while. Артур давно уже не видел padre таким бодрым, как в эти дни.
After the first shock of the conversation in the garden he had gradually recovered his mental balance, and now looked upon the case more calmly. После первого потрясения, вызванного разговором в саду, к Монтанелли мало-помалу вернулось душевное равновесие, и теперь он смотрел на все более спокойно.
Arthur was very young and inexperienced; his decision could hardly be, as yet, irrevocable. «Артур юн и неопытен, – думал Монтанелли. – Его решение не может быть окончательным.
Surely there was still time to win him back by gentle persuasion and reasoning from the dangerous path upon which he had barely entered. Еще не поздно – мягкие увещания, вразумительные доводы сделают свое дело и вернут его с того опасного пути, на который он едва успел ступить».
They had intended to stay a few days at Geneva; but at the first sight of the glaring white streets and dusty, tourist-crammed promenades, a little frown appeared on Arthur's face. Они собирались провести несколько дней в Женеве, но стоило только Артуру увидеть ее залитые палящим солнцем улицы и пыльные набережные с толпами туристов, как он сразу нахмурился.
Montanelli watched him with quiet amusement. Монтанелли со спокойной улыбкой наблюдал за ним.
"You don't like it, carino?" – Что, carino? Тебе здесь не нравится?
"I hardly know. – Сам не знаю.
It's so different from what I expected. Я ждал совсем другого.
Yes, the lake is beautiful, and I like the shape of those hills." They were standing on Rousseau's Island, and he pointed to the long, severe outlines of the Savoy side. Озеро, правда, прекрасное, и очертания холмов тоже хороши. – Они стояли на острове Pуссо[11], и Артур указывал на длинные строгие контуры Савойских Альп. – Но город!
"But the town looks so stiff and tidy, somehow--so Protestant; it has a self-satisfied air. Он такой чопорный, аккуратный, в нем есть что-то… протестантское. У него такой же самодовольный вид.
No, I don't like it; it reminds me of Julia." Нет, не нравится мне он, напоминает чем-то Джули.
Montanelli laughed. Монтанелли засмеялся:
"Poor boy, what a misfortune! – Бедный, вот не повезло тебе!
Well, we are here for our own amusement, so there is no reason why we should stop. Ну что ж, мы ведь путешествуем ради удовольствия, и нам нет нужды задерживаться здесь.
Suppose we take a sail on the lake to-day, and go up into the mountains to-morrow morning?" Давай покатаемся сегодня по озеру на парусной лодке, а завтра утром поднимемся в горы.
"But, Padre, you wanted to stay here?" – Но, padre, может быть, вам хочется побыть здесь?
"My dear boy, I have seen all these places a dozen times. My holiday is to see your pleasure. – Дорогой мой, я видел все это десятки раз, и если ты получишь удовольствие от нашей поездки, ничего другого мне не надо.
Where would you like to go?" Куда бы тебе хотелось отправиться?
"If it is really the same to you, I should like to follow the river back to its source." – Если вам все равно, давайте двинемся вверх по реке, к истокам.
"The Rhone?" – Вверх по Pоне?
"No, the Arve; it runs so fast." – Нет, по Арве. Она так быстро мчится.
"Then we will go to Chamonix." – Тогда едем в Шамони.
They spent the afternoon drifting about in a little sailing boat. Весь день они катались на маленькой парусной лодке.
The beautiful lake produced far less impression upon Arthur than the gray and muddy Arve. Живописное озеро понравилось юноше гораздо меньше, чем серая и мутная Арва.
He had grown up beside the Mediterranean, and was accustomed to blue ripples; but he had a positive passion for swiftly moving water, and the hurried rushing of the glacier stream delighted him beyond measure. Он вырос близ Средиземного моря и привык к голубой зыби волн. Но быстрые реки всегда влекли Артура, и этот стремительный поток, несшийся с ледников, привел его в восхищение.
"It is so much in earnest," he said. – Вот это река! – говорил он. – Такая серьезная!
Early on the following morning they started for Chamonix. На другой день рано утром они отправились в Шамони.
Arthur was in very high spirits while driving through the fertile valley country; but when they entered upon the winding road near Cluses, and the great, jagged hills closed in around them, he became serious and silent. Пока дорога бежала плодородной долиной, Артур был в очень веселом настроении. Но вот близ Клюза им пришлось свернуть на крутую тропинку. Большие зубчатые горы охватила их тесным кольцом. Артур стал серьезен и молчалив.
From St. Martin they walked slowly up the valley, stopping to sleep at wayside chalets or tiny mountain villages, and wandering on again as their fancy directed. От Сен-Мартена двинулись пешком по долине, останавливались на ночлег в придорожных шале[12] или в маленьких горных деревушках и снова шли дальше, куда хотелось.
Arthur was peculiarly sensitive to the influence of scenery, and the first waterfall that they passed threw him into an ecstacy which was delightful to see; but as they drew nearer to the snow-peaks he passed out of this rapturous mood into one of dreamy exaltation that Montanelli had not seen before. Природа производила на Артура огромное впечатление, а первый водопад, встретившийся им на пути, привел его в восторг. Но по мере того как они подходили к снежным вершинам, восхищение Артура сменялось какой-то восторженной мечтательностью, новой для Монтанелли.
There seemed to be a kind of mystical relationship between him and the mountains. Казалось, между юношей и горами существовало тайное родство.
He would lie for hours motionless in the dark, secret, echoing pine-forests, looking out between the straight, tall trunks into the sunlit outer world of flashing peaks and barren cliffs. Он готов был часами лежать неподвижно среди темных, гулко шумевших сосен, лежать и смотреть меж прямых высоких стволов на залитый солнцем мир сверкающих горных пиков и нагих утесов.
Montanelli watched him with a kind of sad envy. Монтанелли наблюдал за ним с грустью и завистью.
"I wish you could show me what you see, carino," he said one day as he looked up from his book, and saw Arthur stretched beside him on the moss in the same attitude as an hour before, gazing out with wide, dilated eyes into the glittering expanse of blue and white. – Хотел бы я знать, carino, что ты там видишь, – сказал он однажды, переведя взгляд от книги на Артура, который вот уже больше часа лежал на мшистой земле и не сводил широко открытых глаз с блистающих в вышине гор и голубого простора над ними.
They had turned aside from the high-road to sleep at a quiet village near the falls of the Diosaz, and, the sun being already low in a cloudless sky, had mounted a point of pine-clad rock to wait for the Alpine glow over the dome and needles of the Mont Blanc chain. Pешив переночевать в тихой деревушке неподалеку от водопада Диоза, они свернули к вечеру с дорогими поднялись на поросшую соснами гору полюбоваться оттуда закатом над пиками и вершиной Монблана.
Arthur raised his head with eyes full of wonder and mystery. Артур поднял голову и как зачарованный посмотрел на Монтанелли:
"What I see, Padre? – Что я вижу, padre?
I see a great, white being in a blue void that has no beginning and no end. I see it waiting, age after age, for the coming of the Spirit of God. Словно сквозь темный кристалл я вижу в этой голубой пустыне без начала и конца величественное существо в белых одеждах.
I see it through a glass darkly." Век за веком оно ждет озарения духом божиим.
Montanelli sighed. Монтанелли вздохнул;
"I used to see those things once." – И меня когда-то посещали такие видения.
"Do you never see them now?" – А теперь?
"Never. – Теперь нет.
I shall not see them any more. Больше этого уже не будет.
They are there, I know; but I have not the eyes to see them. Они не исчезли, я знаю, но глаза мои закрыты для них.
I see quite other things." Я вижу совсем другое.
"What do you see?" – Что же вы видите?
"I, carino? – Что я вижу, carino?
I see a blue sky and a snow-mountain --that is all when I look up into the heights. But down there it is different." He pointed to the valley below them. В вышине я вижу голубое небо и снежную вершину, но вон там глазам моим открывается нечто иное. – Он показал вниз, на долину.
Arthur knelt down and bent over the sheer edge of the precipice. Артур стал на колени и нагнулся над краем пропасти.
The great pine trees, dusky in the gathering shades of evening, stood like sentinels along the narrow banks confining the river. Огромные сосны, окутанные вечерними сумерками, стояли, словно часовые, вдоль узких речных берегов.
Presently the sun, red as a glowing coal, dipped behind a jagged mountain peak, and all the life and light deserted the face of nature. Прошла минута – солнце, красное, как раскаленный уголь, спряталось за зубчатый утес, и все вокруг потухло.
Straightway there came upon the valley something dark and threatening --sullen, terrible, full of spectral weapons. Что-то темное, грозное надвинулось на долину.
The perpendicular cliffs of the barren western mountains seemed like the teeth of a monster lurking to snatch a victim and drag him down into the maw of the deep valley, black with its moaning forests. Отвесные скалы на западе торчали в небе, точно клыки какого-то чудовища, которое вот-вот бросится на свою жертву и унесет ее вниз, в разверстую пасть пропасти, где лес глухо стонал на ветру.
The pine trees were rows of knife-blades whispering: Высокие ели острыми ножами поднимались ввысь, шепча чуть слышно:
"Fall upon us!" and in the gathering darkness the torrent roared and howled, beating against its rocky prison walls with the frenzy of an everlasting despair. «Упади на нас!» Горный поток бурлил и клокотал во тьме, в неизбывном отчаянии кидаясь на каменные стены своей тюрьмы.
"Padre!" Arthur rose, shuddering, and drew back from the precipice. "It is like hell." – Padre! – Артур встал и, вздрогнув, отшатнулся от края бездны – Это похоже на преисподнюю!
"No, my son," Montanelli answered softly, "it is only like a human soul." – Нет, сын мой, – тихо проговорил Монтанелли, – это похоже на человеческую душу.
"The souls of them that sit in darkness and in the shadow of death?" – На души тех, кто бродит во мраке и кого смерть осеняет своим крылом?
"The souls of them that pass you day by day in the street." – На души тех, с кем ты ежедневно встречаешься на улицах.
Arthur shivered, looking down into the shadows. Артур, поеживаясь, смотрел вниз, в темноту.
A dim white mist was hovering among the pine trees, clinging faintly about the desperate agony of the torrent, like a miserable ghost that had no consolation to give. Белесый туман плыл среди сосен медля над бушующим потоком, точно печальный призрак, не властный вымолвить ни слова утешения.
"Look!" Arthur said suddenly. "The people that walked in darkness have seen a great light." – Смотрите! – вдруг сказал Артур. – Люди, что бродили во мраке, увидели свет!
Eastwards the snow-peaks burned in the afterglow. Вечерняя заря зажгла снежные вершины на востоке.
When the red light had faded from the summits Montanelli turned and roused Arthur with a touch on the shoulder. Но вот, лишь только ее красноватые отблески потухли, Монтанелли повернулся к Артуру и тронул его за плечо:
"Come in, carino; all the light is gone. – Пойдем, carino.
We shall lose our way in the dark if we stay any longer." Уже стемнело, как бы нам не заблудиться.
"It is like a corpse," Arthur said as he turned away from the spectral face of the great snow-peak glimmering through the twilight. – Этот утес – словно мертвец, – сказал юноша, отводя глаза от поблескивавшего вдали снежного пика.
They descended cautiously among the black trees to the chalet where they were to sleep. Осторожно спустившись между темными деревьями, они пошли на ночевку в шале.
As Montanelli entered the room where Arthur was waiting for him at the supper table, he saw that the lad seemed to have shaken off the ghostly fancies of the dark, and to have changed into quite another creature. Войдя в комнату, где Артур поджидал его к ужину, Монтанелли увидел, что юноша забыл о своих недавних мрачных видениях и словно преобразился.
"Oh, Padre, do come and look at this absurd dog! – Padre, идите сюда! Посмотрите на эту потешную собачонку!
It can dance on its hind legs." Она танцует на задних лапках.
He was as much absorbed in the dog and its accomplishments as he had been in the after-glow. Он был так же увлечен собакой и ее прыжками, как час назад зрелищем альпийского заката.
The woman of the chalet, red-faced and white-aproned, with sturdy arms akimbo, stood by smiling, while he put the animal through its tricks. Хозяйка шале, краснощекая женщина в белом переднике, стояла, уперев в бока полные руки, и улыбалась, глядя на возню Артура с собакой.
"One can see there's not much on his mind if he can carry on that way," she said in patois to her daughter. "And what a handsome lad!" – Видно, у него не очень-то много забот, если так заигрался, – сказала она своей дочери на местном наречии. – А какой красавчик!
Arthur coloured like a schoolgirl, and the woman, seeing that he had understood, went away laughing at his confusion. Артур покраснел, как школьник, а женщина, заметив, что ее поняли, ушла, смеясь над его смущением.
At supper he talked of nothing but plans for excursions, mountain ascents, and botanizing expeditions. За ужином он только и толковал, что о планах дальнейших прогулок в горы, о восхождениях на вершины, о сборе трав.
Evidently his dreamy fancies had not interfered with either his spirits or his appetite. Причудливые образы, вставшие перед ним так недавно, не повлияли, видимо, ни на его настроение, ни на аппетит.
When Montanelli awoke the next morning Arthur had disappeared. Утром, когда Монтанелли проснулся, Артура уже не было.
He had started before daybreak for the higher pastures "to help Gaspard drive up the goats." Он отправился еще до рассвета в горы помочь Гаспару выгнать коз на пастбище.
Breakfast had not long been on the table, however, when he came tearing into the room, hatless, with a tiny peasant girl of three years old perched on his shoulder, and a great bunch of wild flowers in his hand. Однако не успели подать завтрак, как юноша вбежал в комнату, без шляпы, с большим букетом диких цветов. На плече у него сидела девочка лет трех.
Montanelli looked up, smiling. Монтанелли смотрел на него улыбаясь.
This was a curious contrast to the grave and silent Arthur of Pisa or Leghorn. "Where have you been, you madcap? Scampering all over the mountains without any breakfast?" Какой разительный контраст с тем серьезным, молчаливым Артуром, которого он знал в Пизе и Ливорно!
"Oh, Padre, it was so jolly! – Ах, padre, как там хорошо!
The mountains look perfectly glorious at sunrise; and the dew is so thick! Восход солнца в горах! Сколько в этом величия! А какая сильная роса!
Just look!" He lifted for inspection a wet and muddy boot. "We took some bread and cheese with us, and got some goat's milk up there on the pasture; oh, it was nasty! Взгляните. – Он поднял ногу в мокром, грязном башмаке. – У нас было немного хлеба и сыра, а на пастбище мы выпили козьего молока… Ужасная гадость!
But I'm hungry again, now; and I want something for this little person, too. Annette, won't you have some honey?" Но я опять проголодался, и вот этой маленькой персоне тоже надо поесть… Аннет, хочешь меду?
He had sat down with the child on his knee, and was helping her to put the flowers in order. Он сел, посадил девочку к себе на колени и стал помогать ей разбирать цветы.
"No, no!" Montanelli interposed. "I can't have you catching cold. – Нет, нет! – запротестовал Монтанелли. – Так ты можешь простудиться.
Run and change your wet things. Come to me, Annette. Where did you pick her up?" Сбегай переоденься… Иди сюда, Аннет… Где ты подобрал ее, Артур?
"At the top of the village. – В самом конце деревни.
She belongs to the man we saw yesterday--the man that cobbles the commune's boots. Это дочка того человека, которого мы встретили вчера. Он здешний сапожник.
Hasn't she lovely eyes? Посмотрите, какие у Аннет чудесные глаза!
She's got a tortoise in her pocket, and she calls it 'Caroline.'" А в кармане у нее живая черепаха, по имени Каролина.
When Arthur had changed his wet socks and came down to breakfast he found the child seated on the Padre's knee, chattering volubly to him about her tortoise, which she was holding upside down in a chubby hand, that "monsieur" might admire the wriggling legs. Когда Артур, сменив мокрые чулки, сошел вниз завтракать, девочка сидела на коленях у padre и без умолку тараторила о черепахе, которую она держала вверх брюшком в своей пухлой ручке, чтобы «monsieur»[13] мог посмотреть, как шевелятся у нее лапки.
"Look, monsieur!" she was saying gravely in her half-intelligible patois: "Look at Caroline's boots!" – Поглядите, monsieur! – серьезным тоном говорила она. – Поглядите, какие у Каролины башмачки!
Montanelli sat playing with the child, stroking her hair, admiring her darling tortoise, and telling her wonderful stories. Монтанелли, забавляя малютку, гладил ее по голове, любовался черепахой и рассказывал чудесные сказки.
The woman of the chalet, coming in to clear the table, stared in amazement at the sight of Annette turning out the pockets of the grave gentleman in clerical dress. Хозяйка вошла убрать со стола и с изумлением посмотрела на Аннет, которая выворачивала карманы у важного господина в духовном одеянии.
"God teaches the little ones to know a good man," she said. "Annette is always afraid of strangers; and see, she is not shy with his reverence at all. – Бог помогает младенцам распознавать хороших людей, – сказала она. – Аннет боится чужих, а сейчас, смотрите, она совсем не дичится его преподобия.
The wonderful thing! Вот чудо!
Kneel down, Annette, and ask the good monsieur's blessing before he goes; it will bring thee luck." Аннет, стань скорее на колени и попроси благословения у доброго господина. Это принесет тебе счастье…
"I didn't know you could play with children that way, Padre," Arthur said an hour later, as they walked through the sunlit pasture-land. "That child never took her eyes off you all the time. – Я и не подозревал, padre, что вы умеете играть с детьми, – сказал Артур час спустя, когда они проходили по залитому солнцем пастбищу. – Pебенок просто не отрывал от вас глаз.
Do you know, I think----" Знаете, я…
"Yes?" – Что?
"I was only going to say--it seems to me almost a pity that the Church should forbid priests to marry. – Я только хотел сказать… как жаль, что церковь запрещает священникам жениться.
I cannot quite understand why. Я не совсем понимаю почему.
You see, the training of children is such a serious thing, and it means so much to them to be surrounded from the very beginning with good influences, that I should have thought the holier a man's vocation and the purer his life, the more fit he is to be a father. Ведь воспитание детей – такое серьезное дело! Как важно, чтобы с самого рождения они были в хороших руках. Мне кажется, чем выше призвание человека, чем чище его жизнь, тем больше он пригоден в роли отца.
I am sure, Padre, if you had not been under a vow,--if you had married,--your children would have been the very----" Padre, я уверен, что, если бы не ваш обет… если б вы женились, ваши дети были бы…
"Hush!" – Замолчи!
The word was uttered in a hasty whisper that seemed to deepen the ensuing silence. Это слово, произнесенное торопливым шепотом, казалось, углубило наступившее потом молчание.
"Padre," Arthur began again, distressed by the other's sombre look, "do you think there is anything wrong in what I said? – Padre, – снова начал Артур, огорченный мрачным видом Монтанелли, – разве в этом есть что-нибудь дурное?
Of course I may be mistaken; but I must think as it comes natural to me to think." Может быть, я ошибаюсь, но я говорю то, что думаю.
"Perhaps," Montanelli answered gently, "you do not quite realize the meaning of what you just said. You will see differently in a few years. – Ты не совсем ясно отдаешь себе отчет в значении своих слов, – мягко ответил Монтанелли. – Пройдет несколько лет, и ты поймешь многое.
Meanwhile we had better talk about something else." А сейчас давай поговорим о чем-нибудь другом.
It was the first break in the perfect ease and harmony that reigned between them on this ideal holiday. Это было первым нарушением того полного согласия, которое установилось между ними за время каникул.
From Chamonix they went on by the Tete-Noire to Martigny, where they stopped to rest, as the weather was stiflingly hot. Из Шамони Монтанелли и Артур поднялись на Тэт-Наур и в Мартиньи остановились на отдых, так как дни стояли удушливо жаркие.
After dinner they sat on the terrace of the hotel, which was sheltered from the sun and commanded a good view of the mountains. После обеда они перешли на защищенную от солнца террасу отеля, с которой открывался чудесный вид.
Arthur brought out his specimen box and plunged into an earnest botanical discussion in Italian. Артур принес ботанизирку и начал с Монтанелли серьезную беседу о ботанике. Они говорили по-итальянски.
Two English artists were sitting on the terrace; one sketching, the other lazily chatting. На террасе сидели двое художников-англичан. Один делал набросок с натуры, другой лениво болтал.
It did not seem to have occurred to him that the strangers might understand English. Ему не приходило в голову, что иностранцы могут понимать по-английски.
"Leave off daubing at the landscape, Willie," he said; "and draw that glorious Italian boy going into ecstasies over those bits of ferns. – Брось свою пачкотню, Вилли, – сказал он. – Нарисуй лучше вот этого восхитительного итальянского юношу, восторгающегося папоротниками.
Just look at the line of his eyebrows! Ты посмотри, какие у него брови!
You only need to put a crucifix for the magnifying-glass and a Roman toga for the jacket and knickerbockers, and there's your Early Christian complete, expression and all." Замени лупу в его руках распятием, надень на него римскую тогу вместо коротких штанов и куртки – и перед тобой законченный тип христианина первых веков.
"Early Christian be hanged! – Какой там христианин!
I sat beside that youth at dinner; he was just as ecstatic over the roast fowl as over those grubby little weeds. Я сидел возле него за обедом. Он восторгался жареной курицей не меньше, чем этой травой.
He's pretty enough; that olive colouring is beautiful; but he's not half so picturesque as his father." Что и говорить, юноша очень мил, у него такой чудесный оливковый цвет лица. Но его отец гораздо живописнее.
"His--who?" – Его-кто?
"His father, sitting there straight in front of you. – Его отец, что сидит прямо перед тобой.
Do you mean to say you've passed him over? Неужели ты не заинтересовался им?
It's a perfectly magnificent face." Какое у него прекрасное лицо!
"Why, you dunder-headed, go-to-meeting Methodist! – Эх ты, безмозглый методист[14]!
Don't you know a Catholic priest when you see one?" Не признал католического священника!
"A priest? – Священника?
By Jove, so he is! А ведь верно!
Yes, I forgot; vow of chastity, and all that sort of thing. Well then, we'll be charitable and suppose the boy's his nephew." Черт возьми! Я и забыл: обет целомудрия и все такое прочее… Что ж, раз так, будем снисходительны и предположим, что этот юноша – его племянник.
"What idiotic people!" Arthur whispered, looking up with dancing eyes. – Вот ослы! – прошептал Артур, подняв на Монтанелли смеющиеся глаза. – Тем не менее с их стороны очень любезно находить во мне сходство с вами.
"Still, it is kind of them to think me like you; I wish I were really your nephew----Padre, what is the matter? Мне бы хотелось и в самом деле быть вашим племянником… Padre, что с вами?
How white you are!" Как вы побледнели!
Montanelli was standing up, pressing one hand to his forehead. Монтанелли встал и приложил руку ко лбу.
"I am a little giddy," he said in a curiously faint, dull tone. "Perhaps I was too much in the sun this morning. – У меня закружилась голова, – произнес он глухим, слабым голосом. – Должно быть, я сегодня слишком долго был на солнце.
I will go and lie down, carino; it's nothing but the heat." Пойду прилягу, carino. Это от жары.
. . . . . * * *
After a fortnight beside the Lake of Lucerne Arthur and Montanelli returned to Italy by the St. Gothard Pass. Проведя две недели у Люцернского озера, Артур и Монтанелли возвращались в Италию через Сен-Готардский перевал.
They had been fortunate as to weather and had made several very pleasant excursions; but the first charm was gone out of their enjoyment. Погода благоприятствовала им, и они совершили не одну интересную экскурсию, но та радость, которая сопутствовала каждому их шагу в первые дни, исчезла.
Montanelli was continually haunted by an uneasy thought of the "more definite talk" for which this holiday was to have been the opportunity. Монтанелли преследовала тревожная мысль о необходимости серьезно поговорить с Артуром, что, казалось, легче всего было сделать во время каникул.
In the Arve valley he had purposely put off all reference to the subject of which they had spoken under the magnolia tree; it would be cruel, he thought, to spoil the first delights of Alpine scenery for a nature so artistic as Arthur's by associating them with a conversation which must necessarily be painful. В долине Арвы он намеренно избегал касаться той темы, которую они обсуждали в саду, под магнолией. Было бы жестоко, думал Монтанелли, омрачать таким тяжелым разговором первые радости, которые дает Артуру альпийская природа.
Ever since the day at Martigny he had said to himself each morning; Но с того дня в Мартиньи он повторял себе каждое утро:
"I will speak to-day," and each evening: «Сегодня я поговорю с ним», и каждый вечер:
"I will speak to-morrow;" and now the holiday was over, and he still repeated again and again: «Нет, лучше завтра». Каникулы уже подходили к концу, а он все повторял:
"To-morrow, to-morrow." «Завтра, завтра».
A chill, indefinable sense of something not quite the same as it had been, of an invisible veil falling between himself and Arthur, kept him silent, until, on the last evening of their holiday, he realized suddenly that he must speak now if he would speak at all. Его удерживало смутное, пронизывающее холодком чувство, что отношения их уже не те, – словно какая-то завеса отделила его от Артура. Лишь в последний вечер каникул он внезапно понял, что если говорить, то только сегодня.
They were stopping for the night at Lugano, and were to start for Pisa next morning. Они остались ночевать в Лугано, а на следующее утро должны были выехать в Пизу.
He would at least find out how far his darling had been drawn into the fatal quicksand of Italian politics. Монтанелли хотелось выяснить хотя бы, как далеко его любимец завлечен в роковые зыбучие пески итальянской политики.
"The rain has stopped, carino," he said after sunset; "and this is the only chance we shall have to see the lake. – Дождь перестал, carino, – сказал он после захода солнца. – Сейчас самое время посмотреть озеро.
Come out; I want to have a talk with you." Пойдем, мне нужно поговорить с тобой.
They walked along the water's edge to a quiet spot and sat down on a low stone wall. Они прошли вдоль берега к тихому, уединенному месту и уселись на низкой каменной стене.
Close beside them grew a rose-bush, covered with scarlet hips; one or two belated clusters of creamy blossom still hung from an upper branch, swaying mournfully and heavy with raindrops. Около нее рос куст шиповника, покрытый алыми ягодами. Несколько запоздалых бледных розочек, отягченных дождевыми каплями, свешивались с верхней ветки.
On the green surface of the lake a little boat, with white wings faintly fluttering, rocked in the dewy breeze. По зеленой глади озера скользила маленькая лодка с легким белым парусом, слабо колыхавшимся на влажном ветерке.
It looked as light and frail as a tuft of silvery dandelion seed flung upon the water. Лодка казалась легкой и хрупкой, словно серебристый, брошенный на воду одуванчик.
High up on Monte Salvatore the window of some shepherd's hut opened a golden eye. На Монте-Сальваторе, как золотой глаз, сверкнуло окно одинокой пастушьей хижины.
The roses hung their heads and dreamed under the still September clouds, and the water plashed and murmured softly among the pebbles of the shore. Pозы опустили головки, задремав под облачным сентябрьским небом; вода с тихим плеском набегала па прибрежные камни.
"This will be my only chance of a quiet talk with you for a long time," Montanelli began. "You will go back to your college work and friends; and I, too, shall be very busy this winter. – Только сейчас я могу спокойно поговорить с тобой, – начал Монтанелли. – Ты вернешься к своим занятиям, к своим друзьям, да и я эту зиму буду очень, занят.
I want to understand quite clearly what our position as regards each other is to be; and so, if you----" He stopped for a moment and then continued more slowly: Мне хочется выяснить наши отношения, и если ты… Он помолчал минутку, а потом снова медленно заговорил:
"If you feel that you can still trust me as you used to do, I want you to tell me more definitely than that night in the seminary garden, how far you have gone." – …и если ты чувствуешь, что можешь доверять мне по-прежнему, то скажи откровенно – не так, как тогда в саду семинарии, – далеко ли ты зашел…
Arthur looked out across the water, listened quietly, and said nothing. Артур смотрел на водную рябь, спокойно слушал его и молчал.
"I want to know, if you will tell me," Montanelli went on; "whether you have bound yourself by a vow, or--in any way." – Я хочу знать, если только ты можешь ответить мне, – продолжал Монтанелли, – связал ли ты себя клятвой или как-либо иначе.
"There is nothing to tell, dear Padre; I have not bound myself, but I am bound." – Мне нечего сказать вам, дорогой padre. Я не связал себя ничем, и все-таки я связан.
"I don't understand------" – Не понимаю…
"What is the use of vows? – Что толку в клятвах?
They are not what binds people. Не они связывают людей.
If you feel in a certain way about a thing, that binds you to it; if you don't feel that way, nothing else can bind you." Если вы чувствуете, что вами овладела идея, – это все. А иначе вас ничто не свяжет.
"Do you mean, then, that this thing--this-- feeling is quite irrevocable? – Значит, это… это не может измениться?
Arthur, have you thought what you are saying?" Артур, понимаешь ли ты, что говоришь?
Arthur turned round and looked straight into Montanelli's eyes. Артур повернулся и посмотрел Монтанелли прямо в глаза:
"Padre, you asked me if I could trust you. – Padre, вы спрашивали, доверяю ли я вам.
Can you not trust me, too? А есть ли у вас доверие ко мне?
Indeed, if there were anything to tell, I would tell it to you; but there is no use in talking about these things. Ведь если бы мне было что сказать, я бы вам сказал. Но о таких вещах нет смысла говорить.
I have not forgotten what you said to me that night; I shall never forget it. Я не забыл ваших слов и никогда не забуду.
But I must go my way and follow the light that I see." Но я должен идти своей дорогой, идти к тому свету, который я вижу впереди.
Montanelli picked a rose from the bush, pulled off the petals one by one, and tossed them into the water. Монтанелли сорвал розочку с куста, оборвал лепестки и бросил их в воду.
"You are right, carino. – Ты прав, carino.
Yes, we will say no more about these things; it seems there is indeed no help in many words----Well, well, let us go in." Довольно, не будем больше говорить об этом. Все равно словами не поможешь… Что ж… дойдем.