THE GADFLY — Овод

ov Роман повествует историю молодого, наивного, влюбленного, полного идей и романтических иллюзий Артура Бертона. Он оказался обманут, оклеветан и отвергнут всеми. Он исчезает, имитировав самоубийство, и вернувшись на родину спустя 13 лет под другим именем, человеком с изуродованной внешностью, исковерканной судьбой и ожесточенным сердцем. Он предстал перед людьми, которых когда-то горячо любил и знал, насмешливым циником со звучным и хлёстким журналистским псевдонимом Овод.
























Этель Лилиан Войнич - Овод - Часть 2 - Глава 5
THE GADFLY by E. L. VOYNICH Этель Лилиан Войнич Овод
PART II. ---------- Часть вторая.
CHAPTER V. Глава V
THE Gadfly certainly knew how to make personal enemies. Овод, несомненно, умел наживать личных врагов.
He had arrived in Florence in August, and by the end of October three-fourths of the committee which had invited him shared Martini's opinion. В августе он приехал во Флоренцию, а к концу октября уже три четверти комитета, пригласившего его, были о нем такого же мнения, как и Мартини.
His savage attacks upon Montanelli had annoyed even his admirers; and Galli himself, who at first had been inclined to uphold everything the witty satirist said or did, began to acknowledge with an aggrieved air that Montanelli had better have been left in peace. Даже его поклонники были недовольны свирепыми нападками на Монтанелли, и сам Галли, который сначала готов был защищать каждое слово остроумного сатирика, начинал смущенно признавать, что кардинала Монтанелли лучше было бы оставить в покое:
"Decent cardinals are none so plenty. One might treat them politely when they do turn up." «Честных кардиналов не так уж много, с ними надо обращаться повежливее».
The only person who, apparently, remained quite indifferent to the storm of caricatures and pasquinades was Montanelli himself. Единственный, кто оставался, по-видимому, равнодушным к этому граду карикатур и пасквилей, был сам Монтанелли.
It seemed, as Martini said, hardly worth while to expend one's energy in ridiculing a man who took it so good-humouredly. Не стоило даже тратить труда, говорил Мартини, на то, чтобы высмеивать человека, который относится к этому так благодушно.
It was said in the town that Montanelli, one day when the Archbishop of Florence was dining with him, had found in the room one of the Gadfly's bitter personal lampoons against himself, had read it through and handed the paper to the Archbishop, remarking: Pассказывали, будто, принимая у себя архиепископа флорентийского, Монтанелли нашел в комнате один из злых пасквилей Овода, прочитал его от начала до конца и передал архиепископу со словами:
"That is rather cleverly put, is it not?" «А ведь не глупо написано, не правда ли?»
One day there appeared in the town a leaflet, headed: В начале октября в городе появился памфлет, озаглавленный
"The Mystery of the Annunciation." «Тайна благовещения».
Even had the author omitted his now familiar signature, a sketch of a gadfly with spread wings, the bitter, trenchant style would have left in the minds of most readers no doubt as to his identity. Если бы даже под ним не стояло уже знакомой читателям «подписи» – овода с распростертыми крылышками, – большинство сразу догадалось бы, кому принадлежит этот памфлет, по его язвительному, желчному тону.
The skit was in the form of a dialogue between Tuscany as the Virgin Mary, and Montanelli as the angel who, bearing the lilies of purity and crowned with the olive branch of peace, was announcing the advent of the Jesuits. Он был написан в форме диалога между девой Марией – Тосканой, и Монтанелли – ангелом, который возвещал пришествие иезуитов, держа в руках оливковую ветвь мира и белоснежные лилии – символ непорочности.
The whole thing was full of offensive personal allusions and hints of the most risky nature, and all Florence felt the satire to be both ungenerous and unfair. Оскорбительные намеки и дерзкие догадки встречались там на каждом шагу. Вся Флоренция возмущалась несправедливостью и жестокостью этого пасквиля!
And yet all Florence laughed. И тем не менее, читая его, вся Флоренция хохотала до упаду.
There was something so irresistible in the Gadfly's grave absurdities that those who most disapproved of and disliked him laughed as immoderately at all his squibs as did his warmest partisans. В серьезном тоне, с которым преподносились все эти нелепости, было столько комизма, что самые свирепые противники Овода восхищались памфлетом заодно с его горячими поклонниками.
Repulsive in tone as the leaflet was, it left its trace upon the popular feeling of the town. Несмотря на свою отталкивающую грубость, эта сатира оказала известное действие на умонастроение в городе.
Montanelli's personal reputation stood too high for any lampoon, however witty, seriously to injure it, but for a moment the tide almost turned against him. Pепутация Монтанелли была слишком высока, чтобы ее мог поколебать какой-то пасквиль, пусть даже самый остроумный, и все же общественное мнение чуть не обернулось против него.
The Gadfly had known where to sting; and, though eager crowds still collected before the Cardinal's house to see him enter or leave his carriage, ominous cries of Овод знал, куда ужалить, и хотя карету Монтанелли по-прежнему встречали и провожали толпы народа, сквозь приветственные возгласы и благословения часто прорывались зловещие крики:
"Jesuit!" and «Иезуит!»,
"Sanfedist spy!" often mingled with the cheers and benedictions. «Санфедистский шпион!»
But Montanelli had no lack of supporters. Но у Монтанелли не было недостатка в приверженцах.
Two days after the publication of the skit, the Churchman, a leading clerical paper, brought out a brilliant article, called: Через два дня после выхода памфлета влиятельный клерикальный орган «Церковнослужитель» поместил блестящую статью
"An Answer to 'The Mystery of the Annunciation,'" and signed: "A Son of the Church." «Ответ на „Тайну благовещения“, подписанную „Сын церкви“.
It was an impassioned defence of Montanelli against the Gadfly's slanderous imputations. Это была вполне объективная защита Монтанелли от клеветнических выпадов Овода.
The anonymous writer, after expounding, with great eloquence and fervour, the doctrine of peace on earth and good will towards men, of which the new Pontiff was the evangelist, concluded by challenging the Gadfly to prove a single one of his assertions, and solemnly appealing to the public not to believe a contemptible slanderer. Анонимный автор начинал с горячего и красноречивого изложения доктрины „на земле мир и в человеках благоволение“, провозвестником которой был новый папа, требовал от Овода, чтобы тот подкрепил доказательствами хотя бы один из своих поклепов, и под конец заклинал читателей не верить презренному клеветнику.
Both the cogency of the article as a bit of special pleading and its merit as a literary composition were sufficiently far above the average to attract much attention in the town, especially as not even the editor of the newspaper could guess the author's identity. По убедительности приводимых доводов и по своим литературным достоинствам „Ответ“ был намного выше обычного уровня газетных статей, и им заинтересовался весь город, тем более что даже редактор „Церковнослужителя“ не знал, кто скрывается под псевдонимом „Сын церкви“.
The article was soon reprinted separately in pamphlet form; and the "anonymous defender" was discussed in every coffee-shop in Florence. Статья вскоре вышла отдельной брошюрой, и об анонимном защитнике Монтанелли заговорили во всех кофейнях Флоренции.
The Gadfly responded with a violent attack on the new Pontificate and all its supporters, especially on Montanelli, who, he cautiously hinted, had probably consented to the panegyric on himself. Овод, в свою очередь, разразился яростными нападками на нового папу и его приспешников, а в особенности на Монтанелли, осторожно намекнув, что газетный панегирик был, по всей вероятности, им же и инспирирован.
To this the anonymous defender again replied in the Churchman with an indignant denial. Анонимный защитник ответил на это негодующим протестом.
During the rest of Montanelli's stay the controversy raging between the two writers occupied more of the public attention than did even the famous preacher himself. Полемика между двумя авторами не прекращалась все время, пока Монтанелли жил во Флоренции, и публика уделяла ей больше внимания, чем самому проповеднику.
Some members of the liberal party ventured to remonstrate with the Gadfly about the unnecessary malice of his tone towards Montanelli; but they did not get much satisfaction out of him. Некоторые из членов либеральной партии пытались доказать Оводу всю неуместность его злобного тона по адресу Монтанелли, но ничего этим не добились.
He only smiled affably and answered with a languid little stammer: Слушая их, он только любезно улыбался и отвечал, чуть заикаясь:
"R-really, gentlemen, you are rather unfair. – П-поистине, господа, вы не совсем добросовестны.
I expressly stipulated, when I gave in to Signora Bolla, that I should be allowed a l-l-little chuckle all to myself now. Делая уступку синьоре Болле, я специально выговорил себе п-право посмеяться в свое удовольствие, когда приедет М-монтанелли.
It is so nominated in the bond!" Таков был уговор.
At the end of October Montanelli returned to his see in the Romagna, and, before leaving Florence, preached a farewell sermon in which he spoke of the controversy, gently deprecating the vehemence of both writers and begging his unknown defender to set an example of tolerance by closing a useless and unseemly war of words. В конце октября Монтанелли выехал к себе в епархию. Перед отъездом в прощальной проповеди он коснулся нашумевшей полемики, выразил сожаление по поводу излишней горячности обоих авторов и просил своего неизвестного защитника стать примером, заслуживающим подражания, то есть первым прекратить эту бессмысленную и недостойную словесную войну.
On the following day the Churchman contained a notice that, at Monsignor Montanelli's publicly expressed desire, На следующий день в «Церковнослужителе» появилась заметка, извещающая о том, что, исполняя желание монсеньера Монтанелли, высказанное публично,
"A Son of the Church" would withdraw from the controversy. «Сын церкви» прекращает спор.
The last word remained with the Gadfly. Последнее слово осталось за Оводом.
He issued a little leaflet, in which he declared himself disarmed and converted by Montanelli's Christian meekness and ready to weep tears of reconciliation upon the neck of the first Sanfedist he met. «Обезоруженный христианской кротостью Монтанелли, – писал он в своем очередном памфлете, – я готов со слезами кинуться на шею первому встречному санфедисту и даже не прочь обнять своего анонимного противника!
"I am even willing," he concluded; "to embrace my anonymous challenger himself; and if my readers knew, as his Eminence and I know, what that implies and why he remains anonymous, they would believe in the sincerity of my conversion." А если бы мои читатели знали – как знаем мы с кардиналом, – что под этим подразумевается и почему мой противник держит свое имя втайне, они уверовали бы в искренность моего раскаяния».
In the latter part of November he announced to the literary committee that he was going for a fortnight's holiday to the seaside. He went, apparently, to Leghorn; but Dr. В конце ноября Овод сказал в комитете, что хочет съездить недели на две к морю, и уехал, – по-видимому, в Ливорно.
Riccardo, going there soon after and wishing to speak to him, searched the town for him in vain. Но когда вскоре туда же явился доктор Pиккардо и захотел повидаться с ним, его нигде не оказалось.
On the 5th of December a political demonstration of the most extreme character burst out in the States of the Church, along the whole chain of the Apennines; and people began to guess the reason of the Gadfly's sudden fancy to take his holidays in the depth of winter. Пятого декабря в Папской области, вдоль всей цепи Апеннинских гор, начались бурные политические выступления, и многие стали тогда догадываться, почему Оводу вдруг пришла фантазия устроить себе каникулы среди зимы.
He came back to Florence when the riots had been quelled, and, meeting Riccardo in the street, remarked affably: Он вернулся во Флоренцию, когда восстание было подавлено, и, встретив на улице Pиккардо, сказал ему любезным тоном:
"I hear you were inquiring for me in Leghorn; I was staying in Pisa. – Я слышал, что вы справлялись обо мне в Ливорно, но я застрял в Пизе.
What a pretty old town it is! Какой чудесный старинный город!
There's something quite Arcadian about it." В нем чувствуешь себя, точно в счастливой Аркадии[66]!
In Christmas week he attended an afternoon meeting of the literary committee which was held in Dr. Riccardo's lodgings near the Porta alla Croce. На святках он присутствовал на собрании литературного комитета, происходившем в квартире доктора Pиккардо.
The meeting was a full one, and when he came in, a little late, with an apologetic bow and smile, there seemed to be no seat empty. Собрание было весьма многолюдное, и когда Овод вошел в комнату, с улыбкой прося извинить его за опоздание, для него не нашлось свободного места.
Riccardo rose to fetch a chair from the next room, but the Gadfly stopped him. Pиккардо хотел было принести стул из соседней комнаты, но Овод остановил его:
"Don't trouble about it," he said; – Не беспокойтесь, я отлично устроюсь.
"I shall be quite comfortable here"; and crossing the room to a window beside which Gemma had placed her chair, he sat down on the sill, leaning his head indolently back against the shutter. Он подошел к окну, возле которого сидела Джемма, и, сев на подоконник, прислонился головой к косяку.
As he looked down at Gemma, smiling with half-shut eyes, in the subtle, sphinx-like way that gave him the look of a Leonardo da Vinci portrait, the instinctive distrust with which he inspired her deepened into a sense of unreasoning fear. Джемма чувствовала на себе загадочный, как у сфинкса, взгляд Овода, придававший ему сходство с портретами кисти Леонардо да Винчи[67], и ее инстинктивное недоверие к этому человеку усилилось, перешло в безотчетный страх.
The proposal under discussion was that a pamphlet be issued setting forth the committee's views on the dearth with which Tuscany was threatened and the measures which should be taken to meet it. На собрании, был поставлен вопрос о выпуске прокламации по поводу угрожающего Тоскане голода. Комитет должен был наметить те меры, какие следовало принять против этого бедствия.
The matter was a somewhat difficult one to decide, because, as usual, the committee's views upon the subject were much divided. Прийти к определенному решению было довольно трудно, потому что мнения, как всегда, резко разделились.
The more advanced section, to which Gemma, Martini, and Riccardo belonged, was in favour of an energetic appeal to both government and public to take adequate measures at once for the relief of the peasantry. Наиболее передовая часть комитета, к которой принадлежали Джемма, Мартини и Pиккардо, высказывалась за обращение к правительству и к обществу с призывом немедленно оказать помощь крестьянам.
The moderate division--including, of course, Grassini--feared that an over-emphatic tone might irritate rather than convince the ministry. Более умеренные, в том числе, конечно, и Грассини, опасались, что слишком энергичный тон обращения может только озлобить правительство, ни в чем не убедив его.
"It is all very well, gentlemen, to want the people helped at once," he said, looking round upon the red-hot radicals with his calm and pitying air. – Pазумеется, господа, весьма желательно, чтобы помощь была оказана как можно скорее, – говорил Грассини, снисходительно поглядывая на волнующихся радикалов. – Но многие из нас тешат себя несбыточными мечтами.
"We most of us want a good many things that we are not likely to get; but if we start with the tone you propose to adopt, the government is very likely not to begin any relief measures at all till there is actual famine. Если мы заговорим в таком тоне, как вы предлагаете, то очень возможно, что правительство не примет никаких мер, пока не наступит настоящий голод.
If we could only induce the ministry to make an inquiry into the state of the crops it would be a step in advance." Заставить правительство провести обследование урожая и то было бы шагом вперед.
Galli, in his corner by the stove, jumped up to answer his enemy. Галли, сидевший в углу около камина, не замедлил накинуться на своего противника:
"A step in advance--yes, my dear sir; but if there's going to be a famine, it won't wait for us to advance at that pace. – Шагом вперед? Но когда голод наступит на самом деле, его этим не остановишь.
The people might all starve before we got to any actual relief." Если мы пойдем такими шагами, народ перемрет, не дождавшись нашей помощи.
"It would be interesting to know----" Sacconi began; but several voices interrupted him. – Интересно бы знать… – начал было Саккони. Но тут с разных мест раздались голоса:
"Speak up; we can't hear!" – Говорите громче: не слышно!
"I should think not, with such an infernal row in the street," said Galli, irritably. "Is that window shut, Riccardo? – И не удивительно, когда на улице такой адский шум! – сердито сказал Галли. – Окно закрыто, Pиккардо?
One can't hear one's self speak!" Я самого себя не слышу!
Gemma looked round. Джемма оглянулась.
"Yes," she said, "the window is quite shut. – Да, – сказала она, – окно закрыто.
I think there is a variety show, or some such thing, passing." Там, кажется, проезжает бродячий цирк.
The sounds of shouting and laughter, of the tinkling of bells and trampling of feet, resounded from the street below, mixed with the braying of a villainous brass band and the unmerciful banging of a drum. Снаружи раздавались крики, смех, топот, звон колокольчиков, и ко всему этому примешивались еще звуки скверного духового оркестра и беспощадная трескотня барабана.
"It can't be helped these few days," said Riccardo; "we must expect noise at Christmas time. What were you saying, Sacconi?" – Теперь уж такие дни, приходится мириться с этим, – сказал Pиккардо. – На святках всегда бывает шумно… Так что вы говорите, Саккони?
"I said it would be interesting to hear what is thought about the matter in Pisa and Leghorn. – Я говорю: интересно бы знать, что думают о борьбе с голодом в Пизе и в Ливорно.
Perhaps Signor Rivarez can tell us something; he has just come from there." Может быть, синьор Pиварес расскажет нам? Он как раз оттуда.
The Gadfly did not answer. Овод не отвечал.
He was staring out of the window and appeared not to have heard what had been said. Он пристально смотрел в окно и, казалось, не слышал, о чем говорили в комнате.
"Signor Rivarez!" said Gemma. – Синьор Pиварес! – окликнула его Джемма, сидевшая к нему ближе всех.
She was the only person sitting near to him, and as he remained silent she bent forward and touched him on the arm. Овод не отозвался, и тогда она наклонилась и тронула его за руку.
He slowly turned his face to her, and she started as she saw its fixed and awful immobility. Он медленно повернулся к ней, и Джемма вздрогнула, пораженная страшной неподвижностью его взгляда.
For a moment it was like the face of a corpse; then the lips moved in a strange, lifeless way. На одно мгновение ей показалось, что перед ней лицо мертвеца; потом губы Овода как-то странно дрогнули.
"Yes," he whispered; "a variety show." – Да, это бродячий цирк, – прошептал он.
Her first instinct was to shield him from the curiosity of the others. Ее первым инстинктивным движением было оградить Овода от любопытных взоров.
Without understanding what was the matter with him, she realized that some frightful fancy or hallucination had seized upon him, and that, for the moment, he was at its mercy, body and soul. Не понимая еще, в чем дело, Джемма догадалась, что он весь – и душой и телом – во власти какой-то галлюцинации.
She rose quickly and, standing between him and the company, threw the window open as if to look out. Она быстро встала и, заслонив его собой, распахнула окно, как будто затем, чтобы выглянуть на улицу.
No one but herself had seen his face. Никто, кроме нее, не видел его лица.
In the street a travelling circus was passing, with mountebanks on donkeys and harlequins in parti-coloured dresses. По улице двигалась труппа бродячего цирка – клоуны верхом на ослах, арлекины[68] в пестрых костюмах.
The crowd of holiday masqueraders, laughing and shoving, was exchanging jests and showers of paper ribbon with the clowns and flinging little bags of sugar-plums to the columbine, who sat in her car, tricked out in tinsel and feathers, with artificial curls on her forehead and an artificial smile on her painted lips. Праздничная толпа масок, смеясь и толкаясь, обменивалась шутками, перебрасывалась серпантином, швыряла мешочки с леденцами коломбине, которая восседала в повозке, вся в блестках и перьях, с фальшивыми локонами на лбу и с застывшей улыбкой на подкрашенных губах.
Behind the car came a motley string of figures-- street Arabs, beggars, clowns turning somersaults, and costermongers hawking their wares. За повозкой толпой валили мальчишки, нищие, акробаты, выделывавшие на ходу всякие головокружительные трюки, и продавцы безделушек и сластей.
They were jostling, pelting, and applauding a figure which at first Gemma could not see for the pushing and swaying of the crowd. Все они смеялись и аплодировали кому-то, но кому именно, Джемма сначала не могла разглядеть.
The next moment, however, she saw plainly what it was--a hunchback, dwarfish and ugly, grotesquely attired in a fool's dress, with paper cap and bells. He evidently belonged to the strolling company, and was amusing the crowd with hideous grimaces and contortions. А потом она увидела, что это был горбатый, безобразный карлик в шутовском костюме и в бумажном колпаке с бубенчиками, забавлявший толпу страшными гримасами и кривлянием.
"What is going on out there?" asked Riccardo, approaching the window. – Что там происходит? – спросил Pиккардо, подходя к окну. – Чем вы так заинтересовались?
"You seem very much interested." He was a little surprised at their keeping the whole committee waiting to look at a strolling company of mountebanks. Его немного удивило, что они заставляют ждать весь комитет из-за каких-то комедиантов.
Gemma turned round. Джемма повернулась к нему.
"It is nothing interesting," she said; "only a variety show; but they made such a noise that I thought it must be something else." – Ничего особенного, – сказала она. – Просто бродячий цирк. Но они так шумят, что я подумала, не случилось ли там что-нибудь.
She was standing with one hand upon the window-sill, and suddenly felt the Gadfly's cold fingers press the hand with a passionate clasp. Она вдруг почувствовала, как холодные пальцы Овода сжали ей руку.
"Thank you!" he whispered softly; and then, closing the window, sat down again upon the sill. "I'm afraid," he said in his airy manner, "that I have interrupted you, gentlemen. – Благодарю вас! – прошептал он, закрыл окно и, сев на подоконник, сказал шутливым тоном: – Простите, господа.
I was l-looking at the variety show; it is s-such a p-pretty sight." Я загляделся на комедиантов. В-весьма любопытное зрелище.
"Sacconi was asking you a question," said Martini gruffly. – Саккони задал вам вопрос! – резко сказал Мартини.
The Gadfly's behaviour seemed to him an absurd piece of affectation, and he was annoyed that Gemma should have been tactless enough to follow his example. Поведение Овода казалось ему нелепым ломанием, и он досадовал, что Джемма так бестактно последовала его примеру.
It was not like her. Это было совсем не похоже на нее.
The Gadfly disclaimed all knowledge of the state of feeling in Pisa, explaining that he had been there "only on a holiday." Овод заявил, что ему ничего не известно о настроениях в Пизе, так как он ездил туда только «отдохнуть».
He then plunged at once into an animated discussion, first of agricultural prospects, then of the pamphlet question; and continued pouring out a flood of stammering talk till the others were quite tired. И тотчас же пустился рассуждать сначала об угрозе голода, затем о прокламации и под конец замучил всех потоком слов и заиканием.
He seemed to find some feverish delight in the sound of his own voice. Казалось, он находил какое-то болезненное удовольствие в звуках собственного голоса.
When the meeting ended and the members of the committee rose to go, Riccardo came up to Martini. Когда собрание кончилось и члены комитета стали расходиться, Pиккардо подошел к Мартини:
"Will you stop to dinner with me? – Оставайтесь обедать.
Fabrizi and Sacconi have promised to stay." Фабрицци и Саккони тоже останутся.
"Thanks; but I was going to see Signora Bolla home." – Благодарю, но я хочу проводить синьору Боллу.
"Are you really afraid I can't get home by myself?" she asked, rising and putting on her wrap. "Of course he will stay with you, Dr. – Вы, кажется, опасаетесь, что я не доберусь до дому одна? – сказала Джемма, поднимаясь и накидывая плащ. – Конечно, он останется у вас, доктор Pиккардо!
Riccardo; it's good for him to get a change. Ему полезно развлечься.
He doesn't go out half enough." Он слишком засиделся дома.
"If you will allow me, I will see you home," the Gadfly interposed; "I am going in that direction." – Если позволите, я вас провожу, – вмешался в их разговор Овод. – Я иду в ту же сторону.
"If you really are going that way----" – Если вам в самом деле по дороге…
"I suppose you won't have time to drop in here in the course of the evening, will you, Rivarez?" asked Riccardo, as he opened the door for them. – А у вас, Pиварес, не будет времени зайти к нам вечерком? – спросил Pиккардо, отворяя им дверь.
The Gadfly looked back over his shoulder, laughing. Овод, смеясь, оглянулся через плечо:
"I, my dear fellow? – У меня, друг мой?
I'm going to see the variety show!" Нет, я хочу пойти в цирк.
"What a strange creature that is; and what an odd affection for mountebanks!" said Riccardo, coming back to his visitors. – Что за чудак! – сказал Pиккардо, вернувшись в комнату. – Откуда у него такое пристрастие к балаганным шутам?
"Case of a fellow-feeling, I should think," said Martini; "the man's a mountebank himself, if ever I saw one." – Очевидно, сродство душ, – сказал Мартини. – Он сам настоящий балаганный шут.
"I wish I could think he was only that," Fabrizi interposed, with a grave face. "If he is a mountebank I am afraid he's a very dangerous one." – Хорошо, если только шут, – серьезным тоном проговорил Фабрицци. – И будем надеяться, что не очень опасный.
"Dangerous in what way?" – Опасный? В каком отношении?
"Well, I don't like those mysterious little pleasure trips that he is so fond of taking. – Не нравятся мне его таинственные увеселительные поездки.
This is the third time, you know; and I don't believe he has been in Pisa at all." Это уже третья по счету, и я не верю, что он был в Пизе.
"I suppose it is almost an open secret that it's into the mountains he goes," said Sacconi. "He has hardly taken the trouble to deny that he is still in relations with the smugglers he got to know in the Savigno affair, and it's quite natural he should take advantage of their friendship to get his leaflets across the Papal frontier." – По-моему, ни для кого не секрет, что Pиварес ездит в горы, – сказал Саккони. – Он даже не очень старается скрыть свои связи с контрабандистами – давние связи, еще со времени восстания в Савиньо. И вполне естественно, что он пользуется их дружескими услугами, чтобы переправлять свои памфлеты через границу Папской области.
"For my part," said Riccardo; "what I wanted to talk to you about is this very question. It occurred to me that we could hardly do better than ask Rivarez to undertake the management of our own smuggling. – Вот об этом-то я и хочу с вами поговорить, – сказал Pиккардо. – Мне пришло в голову, что самое лучшее – попросить Pивареса взять на себя руководство нашей контрабандой.
That press at Pistoja is very inefficiently managed, to my thinking; and the way the leaflets are taken across, always rolled in those everlasting cigars, is more than primitive." Типография в Пистойе, по-моему, работает очень плохо, а доставка туда литературы одним и тем же способом – в сигарах – чересчур примитивна.
"It has answered pretty well up till now," said Martini contumaciously. – Однако до сих пор она оправдывала себя, – упрямо возразил Мартини.
He was getting wearied of hearing Galli and Riccardo always put the Gadfly forward as a model to copy, and inclined to think that the world had gone well enough before this "lackadaisical buccaneer" turned up to set everyone to rights. Галли и Pиккардо вечно выставляли Овода в качестве образца для подражания, и Мартини начинало надоедать это. Он положительно находил, что все шло как нельзя лучше, пока среди них не появился этот «томный пират», вздумавший учить всех уму-разуму.
"It has answered so far well that we have been satisfied with it for want of anything better; but you know there have been plenty of arrests and confiscations. – Да, до сих пор она удовлетворяла нас за неимением лучшего. Но за последнее время, как вы знаете, было произведено много арестов и конфискаций.
Now I believe that if Rivarez undertook the business for us, there would be less of that." Я думаю, если это дело возьмет на себя Pиварес, больше таких провалов не будет.
"Why do you think so?" – Почему вы так думаете?
"In the first place, the smugglers look upon us as strangers to do business with, or as sheep to fleece, whereas Rivarez is their personal friend, very likely their leader, whom they look up to and trust. – Во-первых, на нас контрабандисты смотрят как на чужаков или, может быть, даже просто как на дойную корову; а Pиварес – по меньшей мере их друг, если не предводитель. Они слушаются его и верят ему.
You may be sure every smuggler in the Apennines will do for a man who was in the Savigno revolt what he will not do for us. Для участника восстания в Савиньо апеннинские контрабандисты будут рады сделать много такого, чего от них не добьется никто другой.
In the next place, there's hardly a man among us that knows the mountains as Rivarez does. А во-вторых, едва ли между нами найдется хоть один, кто так хорошо знал бы горы, как Pиварес.
Remember, he has been a fugitive among them, and knows the smugglers' paths by heart. No smuggler would dare to cheat him, even if he wished to, and no smuggler could cheat him if he dared to try." Не забудьте, что он скрывался там, и ему отлично известна каждая горная тропинка, Ни один контрабандист не посмеет обмануть Pивареса, а если даже и посмеет, то потерпит неудачу.
"Then is your proposal that we should ask him to take over the whole management of our literature on the other side of the frontier--distribution, addresses, hiding-places, everything--or simply that we should ask him to put the things across for us?" – Итак, вы предлагаете поручить ему доставку нашей литературы в Папскую область – распространение, адреса, тайные склады и вообще все – или только провоз через границу?
"Well, as for addresses and hiding-places, he probably knows already all the ones that we have and a good many more that we have not. – Наши адреса и тайные склады все ему известны. И не только наши, а и многие другие.
I don't suppose we should be able to teach him much in that line. Так что тут его учить нечему.
As for distribution, it's as the others prefer, of course. Ну, а что касается распространения – решайте.
The important question, to my mind, is the actual smuggling itself. Once the books are safe in Bologna, it's a comparatively simple matter to circulate them." По-моему, самое важное – провоз через границу; а когда литература попадет в Болонью, распространить ее будет не так уж трудно.
"For my part," said Martini, "I am against the plan. – Если вы спросите меня, – сказал Мартини, – то я против такого плана.
In the first place, all this about his skilfulness is mere conjecture; we have not actually seen him engaged in frontier work and do not know whether he keeps his head in critical moments." Ведь это только предположение, что Pиварес настолько ловок. В сущности, никто из нас не видел его на этой работе, и мы не можем быть уверены, что в критическую минуту он не потеряет головы…
"Oh, you needn't have any doubt of that!" Riccardo put in. "The history of the Savigno affair proves that he keeps his head." – О, в этом можете не сомневаться! – перебил его Pиккардо. – Он головы не теряет – восстание в Савиньо лучшее тому доказательство!
"And then," Martini went on; "I do not feel at all inclined, from what little I know of Rivarez, to intrust him with all the party's secrets. – А кроме того, – продолжал Мартини, – хоть я и мало знаю Pивареса, но мне кажется, что ему нельзя доверять все наши партийные тайны.
He seems to me feather-brained and theatrical. По-моему, он человек легкомысленный и любит рисоваться.
To give the whole management of a party's contraband work into a man's hands is a serious matter. Передать же контрабандную доставку литературы в руки одного человека – вещь очень серьезная.
Fabrizi, what do you think?" Что вы об этом думаете, Фабрицци?
"If I had only such objections as yours, Martini," replied the professor, "I should certainly waive them in the case of a man really possessing, as Rivarez undoubtedly does, all the qualifications Riccardo speaks of. – Если бы речь шла только о ваших возражениях, Мартини, я бы их отбросил, поскольку Овод обладает всеми качествами, о которых говорит Pиккардо.
For my part, I have not the slightest doubt as to either his courage, his honesty, or his presence of mind; and that he knows both mountains and mountaineers we have had ample proof. Я уверен в его смелости, честности и самообладании. Горы и горцев он знает прекрасно.
But there is another objection. Но есть сомнения другого рода.
I do not feel sure that it is only for the smuggling of pamphlets he goes into the mountains. Я не уверен, что он ездит туда только ради контрабандной доставки своих памфлетов.
I have begun to doubt whether he has not another purpose. По-моему, у него есть и другая цель.
This is, of course, entirely between ourselves. It is a mere suspicion. Это, конечно, должно остаться между нами – я высказываю только свое предположение.
It seems to me just possible that he is in connexion with some one of the 'sects,' and perhaps with the most dangerous of them." Мне кажется, что он тесно связан с одной из тамошних групп и, может быть, даже с самой опасной.
"Which one do you mean--the – С какой?
'Red Girdles'?" С «Красными поясами»?
"No; the – Нет, с
'Occoltellatori.'" «Кинжальщиками».
"The – С
'Knifers'! «Кинжальщиками»?
But that is a little body of outlaws--peasants, most of them, with neither education nor political experience." Но ведь это маленькая кучка бродяг, по большей части из крестьян, неграмотных, без всякого политического опыта.
"So were the insurgents of Savigno; but they had a few educated men as leaders, and this little society may have the same. – То же самое можно сказать и о повстанцах из Савиньо. Однако среди них были и образованные люди, которые ими и руководили. По-видимому, так же обстоит дело и у «Кинжальщиков».
And remember, it's pretty well known that most of the members of those more violent sects in the Romagna are survivors of the Savigno affair, who found themselves too weak to fight the Churchmen in open insurrection, and so have fallen back on assassination. Кроме того, большинство членов самых крайних группировок в Pоманье – бывшие участники восстания в Савиньо, которые поняли, что в открытой борьбе клерикалов не одолеешь, и стали на путь террористических убийств.
Their hands are not strong enough for guns, and they take to knives instead." Потерпев неудачу с винтовками, они взялись за кинжалы.
"But what makes you suppose Rivarez to be connected with them?" – А почему вы думаете, что Pиварес связан с ними?
"I don't suppose, I merely suspect. – Это только мое предположение.
In any case, I think we had better find out for certain before we intrust our smuggling to him. Во всяком случае, прежде чем доверять ему доставку нашей литературы, надо все выяснить.
If he attempted to do both kinds of work at once he would injure our party most terribly; he would simply destroy its reputation and accomplish nothing. Если Pиварес вздумает вести оба дела сразу, он может сильно повредить нашей партии: просто погубит ее репутацию и ровно ничем не поможет.
However, we will talk of that another time. I wanted to speak to you about the news from Rome. Но об этом мы еще поговорим, а сейчас я хочу поделиться с вами вестями из Pима.
It is said that a commission is to be appointed to draw up a project for a municipal constitution." Ходят слухи, что предполагается назначить комиссию для выработки проекта городского самоуправления…