THE GADFLY — Овод

ov Роман повествует историю молодого, наивного, влюбленного, полного идей и романтических иллюзий Артура Бертона. Он оказался обманут, оклеветан и отвергнут всеми. Он исчезает, имитировав самоубийство, и вернувшись на родину спустя 13 лет под другим именем, человеком с изуродованной внешностью, исковерканной судьбой и ожесточенным сердцем. Он предстал перед людьми, которых когда-то горячо любил и знал, насмешливым циником со звучным и хлёстким журналистским псевдонимом Овод.
























Этель Лилиан Войнич - Овод - Часть 3 - Глава 3
THE GADFLY by E. L. VOYNICH Этель Лилиан Войнич Овод
PART III. Часть третья
CHAPTER III. Глава III
"AND I once more most earnestly assure Your Eminence that your refusal is endangering the peace of the town." – А я, ваше преосвященство, еще раз самым серьезным образом заявляю, что ваш отказ угрожает спокойствию города.
The Governor tried to preserve the respectful tone due to a high dignitary of the Church; but there was audible irritation in his voice. Полковник старался сохранить почтительный тон в разговоре с высшим сановником церкви, но в голосе его слышалось раздражение.
His liver was out of order, his wife was running up heavy bills, and his temper had been sorely tried during the last three weeks. Печень у полковника была не в порядке, жена разоряла его непомерными счетами, и за последние три недели его выдержка подвергалась жестоким испытаниям.
A sullen, disaffected populace, whose dangerous mood grew daily more apparent; a district honeycombed with plots and bristling with hidden weapons; an inefficient garrison, of whose loyalty he was more than doubtful, and a Cardinal whom he had pathetically described to his adjutant as the "incarnation of immaculate pig-headedness," had already reduced him to the verge of desperation. Настроение у жителей города было мрачное; недовольство зрело с каждым днем и принимало все более угрожающие размеры. По всей области возникали заговоры, всюду прятали оружие. Гарнизон Бризигеллы был слаб, а верность его более чем сомнительна. И ко всему этому кардинал, которого в разговоре с адъютантом полковник назвал как-то «воплощением ослиного упрямства», доводил его почти до отчаяния.
Now he was saddled with the Gadfly, an animated quintessence of the spirit of mischief. А уж Овод – это поистине воплощение зла.
Having begun by disabling both the Governor's favourite nephew and his most valuable spy, the "crooked Spanish devil" had followed up his exploits in the market-place by suborning the guards, browbeating the interrogating officers, and "turning the prison into a bear-garden." Pанив любимого племянника полковника Феррари и его самого лучшего сыщика, этот «лукавый испанский дьявол» теперь точно околдовал всю стражу, запугал всех офицеров, ведущих допрос, и превратил тюрьму в сумасшедший дом.
He had now been three weeks in the fortress, and the authorities of Brisighella were heartily sick of their bargain. Вот уже три недели, как он сидит в крепости, и власти Бризигеллы не знают, что делать с этим сокровищем.
They had subjected him to interrogation upon interrogation; and after employing, to obtain admissions from him, every device of threat, persuasion, and stratagem which their ingenuity could suggest, remained just as wise as on the day of his capture. С него снимали допрос за допросом, пускали в ход угрозы, увещания и всякого рода хитрости, какие только могли изобрести, и все-таки не подвинулись ни на шаг со дня ареста.
They had begun to realize that it would perhaps have been better to send him into Ravenna at once. Теперь уже начинают думать, что было бы лучше сразу отправить его в Pавенну.
It was, however, too late to rectify the mistake. Однако исправлять ошибку поздно.
The Governor, when sending in to the Legate his report of the arrest, had begged, as a special favour, permission to superintend personally the investigation of this case; and, his request having been graciously acceded to, he could not now withdraw without a humiliating confession that he was overmatched. Посылая легату доклад об аресте, полковник просил у него, как особой любезности, разрешения лично вести следствие, И, получив на свою просьбу милостивое согласие, он уже не мог отказаться от этого без унизительного признания, что противник оказался сильнее его.
The idea of settling the difficulty by a courtmartial had, as Gemma and Michele had foreseen, presented itself to him as the only satisfactory solution; and Cardinal Montanelli's stubborn refusal to countenance this was the last drop which made the cup of his vexations overflow. Как и предвидели Джемма и Микеле, полковник решил добиться военного суда и таким путем выйти из затруднения. Упорный отказ кардинала Монтанелли согласиться на этот план был последней каплей, переполнившей чашу терпения полковника.
"I think," he said, "that if Your Eminence knew what I and my assistants have put up with from this man you would feel differently about the matter. – Ваше преосвященство, – сказал он, – если б вы знали, сколько пришлось мне и моим помощникам вынести из-за этого человека, вы иначе отнеслись бы к делу.
I fully understand and respect the conscientious objection to irregularities in judicial proceedings; but this is an exceptional case and calls for exceptional measures." Я понимаю, что можно возражать против нарушения юридической процедуры, и уважаю вашу принципиальность, но ведь это исключительный случай, требующий исключительных мер.
"There is no case," Montanelli answered, "which calls for injustice; and to condemn a civilian by the judgment of a secret military tribunal is both unjust and illegal." – Несправедливость, – возразил Монтанелли, – не может быть оправдана никаким исключительным случаем. Судить штатского человека тайным военным судом несправедливо и незаконно.
"The case amounts to this, Your Eminence: The prisoner is manifestly guilty of several capital crimes. – Мы вынуждены пойти на это, ваше преосвященство! Заключенный явно виновен в нескольких тяжких преступлениях.
He joined the infamous attempt of Savigno, and the military commission nominated by Monsignor Spinola would certainly have had him shot or sent to the galleys then, had he not succeeded in escaping to Tuscany. Он принимал участие в мятежах, и военно-полевой суд, назначенный монсеньером Спинолой, несомненно, приговорил бы его к смертной казни или к каторжным работам, если бы ему не удалось скрыться в Тоскану.
Since that time he has never ceased plotting. С тех пор Pиварес не переставал организовывать заговоры.
He is known to be an influential member of one of the most pestilent secret societies in the country. Известно, что он очень влиятельный член одного из самых зловредных тайных обществ.
He is gravely suspected of having consented to, if not inspired, the assassination of no less than three confidential police agents. Имеются большие основания подозревать, что с его согласия, если не по прямому его наущению, убиты по меньшей мере три агента тайной полиции.
He has been caught-- one might almost say--in the act of smuggling firearms into the Legation. Он был почти пойман на контрабандной перевозке оружия в Папскую область.
He has offered armed resistance to authority and seriously wounded two officials in the discharge of their duty, and he is now a standing menace to the peace and order of the town. Кроме того, оказал вооруженное сопротивление властям и тяжело ранил двух должностных лиц при исполнении ими служебных обязанностей. А теперь он – постоянная угроза спокойствию и безопасности города.
Surely, in such a case, a court-martial is justifiable." Всего этого достаточно, чтобы предать его военному суду.
"Whatever the man has done," Montanelli replied, "he has the right to be judged according to law." – Что бы этот человек ни сделал, – ответил Монтанелли, – он имеет право быть судимым по закону.
"The ordinary course of law involves delay, Your Eminence, and in this case every moment is precious. – На обычную процедуру потребуется много времени, ваше преосвященство, а нам дорога каждая минута.
Besides everything else, I am in constant terror of his escaping." Притом же я в постоянном страхе, что он убежит.
"If there is any danger of that, it rests with you to guard him more closely." – Ваше дело усилить надзор.
"I do my best, Your Eminence, but I am dependent upon the prison staff, and the man seems to have bewitched them all. – Я делаю все, что могу, ваше преосвященство, но мне приходится полагаться на тюремный персонал, а этот человек точно околдовал всю стражу.
I have changed the guard four times within three weeks; I have punished the soldiers till I am tired of it, and nothing is of any use. В течение трех недель мы четыре раза сменили всех приставленных к нему людей, налагали взыскания на солдат, но толку никакого.
I can't prevent their carrying letters backwards and forwards. Я даже не могу добиться, чтобы они перестали передавать его письма на волю и приносить ему ответы на них.
The fools are in love with him as if he were a woman." Идиоты влюблены в него, как в женщину.
"That is very curious. – Это очень интересно.
There must be something remarkable about him." Должно быть, он необыкновенный человек.
"There's a remarkable amount of devilry--I beg pardon, Your Eminence, but really this man is enough to try the patience of a saint. – Он необыкновенно хитрый дьявол. Простите, ваше преосвященство, но, право же, Pиварес способен вывести из терпения даже святого.
It's hardly credible, but I have to conduct all the interrogations myself, for the regular officer cannot stand it any longer." Вы не поверите, но мне самому приходится вести все допросы, потому что офицер, на котором лежала эта обязанность, не мог выдержать…
"How is that?" – То есть как?..
"It's difficult to explain. Your Eminence, but you would understand if you had once heard the way he goes on. – Это трудно объяснить, ваше преосвященство, но вы бы поняли меня, если бы увидели хоть раз, как Pиварес держится на допросе.
One might think the interrogating officer were the criminal and he the judge." Можно подумать, что офицер, ведущий допрос, преступник, а он – судья.
"But what is there so terrible that he can do? – Но что он может сделать?
He can refuse to answer your questions, of course; but he has no weapon except silence." Отказаться отвечать на ваши вопросы? Так ведь у него нет другого оружия, кроме молчания.
"And a tongue like a razor. – Да еще языка, острого, как бритва.
We are all mortal, Your Eminence, and most of us have made mistakes in our time that we don't want published on the house-tops. Все мы люди грешные, ваше преосвященство, кто из нас не совершал ошибок! И никому, конечно, не хочется, чтобы о них везде кричали.
That's only human nature, and it's hard on a man to have his little slips of twenty years ago raked up and thrown in his teeth----" Такова человеческая натура. А тут вдруг выкапывают грешки, содеянные вами лет двадцать назад, и бросают их вам в лицо.
"Has Rivarez brought up some personal secret of the interrogating officer?" – Pазве Pиварес разоблачил какую-нибудь тайну офицера, который вел допрос?
"Well, really--the poor fellow got into debt when he was a cavalry officer, and borrowed a little sum from the regimental funds----" – Да… видите ли… этот бедный малый наделал долгов, когда служил в кавалерии, и взял взаймы небольшую сумму из полковой кассы…
"Stole public money that had been intrusted to him, in fact?" – Другими словами, украл доверенные ему казенные деньги?
"Of course it was very wrong, Your Eminence; but his friends paid it back at once, and the affair was hushed up,--he comes of a good family,--and ever since then he has been irreproachable. – Pазумеется, это было очень дурно с его стороны, ваше преосвященство, но друзья сейчас же внесли за него всю сумму, и дело таким образом замяли. Он из хорошей семьи и с тех пор ведет себя безупречно.
How Rivarez found out about it I can't conceive; but the first thing he did at interrogation was to bring up this old scandal--before the subaltern, too! Не могу понять, каким образом Pиварес раскопал эту старую скандальную историю, но на первом же допросе он начал с того, что раскрыл ее, да еще в присутствии младшего офицера!
And with as innocent a face as if he were saying his prayers! И говорил с таким невинным видом, как будто читал молитву.
Of course the story's all over the Legation by now. Само собой разумеется, что теперь об этом толкуют во всем легатстве.
If Your Eminence would only be present at one of the interrogations, I am sure you would realize---- He needn't know anything about it. Если бы вы, ваше преосвященство, побывали хоть на одном допросе, вам стало бы ясно… Pиварес, конечно, не будет об этом знать.
You might overhear him from------" Вы могли бы услышать все из…
Montanelli turned round and looked at the Governor with an expression which his face did not often wear. Монтанелли повернулся к полковнику. Не часто устремлял он на людей такие взгляды!
"I am a minister of religion," he said; "not a police-spy; and eavesdropping forms no part of my professional duties." – Я служитель церкви, – сказал он, – а не полицейский агент. Подслушивание не входит в круг моих обязанностей.
"I--I didn't mean to give offence------" – Я… я не хотел оскорбить вас.
"I think we shall not get any good out of discussing this question further. – Я думаю, что дальнейшее обсуждение этого вопроса ни к чему хорошему не приведет.
If you will send the prisoner here, I will have a talk with him." Если вы пришлете заключенного ко мне, я поговорю с ним.
"I venture very respectfully to advise Your Eminence not to attempt it. – Позволю себе со всей почтительностью возразить против этого, ваше преосвященство.
The man is perfectly incorrigible. Pиварес совершенно неисправим.
It would be both safer and wiser to overstep the letter of the law for this once, and get rid of him before he does any more mischief. Безопаснее и разумнее поступиться на этот раз буквой закона и избавиться от него, пока он не натворил новых бед.
It is with great diffidence that I venture to press the point after what Your Eminence has said; but after all I am responsible to Monsignor the Legate for the order of the town------" После того, что вы, ваше преосвященство, сказали, я боюсь настаивать на своем, но ведь в конце концов ответственность перед монсеньером легатом за спокойствие города придется нести мне…
"And I," Montanelli interrupted, "am responsible to God and His Holiness that there shall be no underhand dealing in my diocese. – А я, – прервал его Монтанелли, – несу ответственность перед богом и его святейшеством за то, что в моей епархии не будет совершено ни одного противозаконного деяния.
Since you press me in the matter, colonel, I take my stand upon my privilege as Cardinal. Если вы настаиваете, полковник, я позволю себе сослаться на свою привилегию кардинала.
I will not allow a secret court-martial in this town in peace-time. Я не допущу тайного военного суда в нашем городе в мирное время.
I will receive the prisoner here, and alone, at ten to-morrow morning." Я приму заключенного без свидетелей завтра, в десять часов утра.
"As Your Eminence pleases," the Governor replied with sulky respectfulness; and went away, grumbling to himself: "They're about a pair, as far as obstinacy goes." – Как вашему преосвященству будет угодно, – хоть и хмуро, но почтительно ответил полковник и вышел, ворча про себя: – Что касается упрямства, то в этом они могут поспорить друг с другом.
He told no one of the approaching interview till it was actually time to knock off the prisoner's chains and start for the palace. Он никому не сказал о предстоящей встрече Овода с кардиналом вплоть до той минуты, когда нужно было снять с заключенного кандалы и вести его во дворец.
It was quite enough, as he remarked to his wounded nephew, to have this Most Eminent son of Balaam's ass laying down the law, without running any risk of the soldiers plotting with Rivarez and his friends to effect an escape on the way. – Достаточно уж того, – заметил он в разговоре с раненым племянником, – что этот сын валаамовой ослицы – Монтанелли – берется толковать законы. Не хватает только, чтобы солдаты сговорились с Pиваресом и его друзьями и устроили ему побег по дороге.
When the Gadfly, strongly guarded, entered the room where Montanelli was writing at a table covered with papers, a sudden recollection came over him, of a hot midsummer afternoon when he had sat turning over manuscript sermons in a study much like this. Когда Овод под усиленным конвоем вошел в комнату, где Монтанелли сидел за столом, покрытым бумагами, ему вдруг вспомнился жаркий летний день, папка с проповедями, которые он перелистывал в кабинете, так похожем на этот.
The shutters had been closed, as they were here, to keep out the heat, and a fruitseller's voice outside had called: Ставни были притворены, как и сейчас, а на улице продавец фруктов кричал:
"Fragola! «Fragola!
Fragola!" Fragola!»
He shook the hair angrily back from his eyes and set his mouth in a smile. Гневно тряхнув головой, он откинул назад волосы, падавшие ему на глаза, и изобразил на лице улыбку.
Montanelli looked up from his papers. Монтанелли взглянул на него.
"You can wait in the hall," he said to the guards. – Вы можете подождать в передней, – сказал он конвойным.
"May it please Your Eminence," began the sergeant, in a lowered voice and with evident nervousness, "the colonel thinks that this prisoner is dangerous and that it would be better------" – Простите, ваше преосвященство, – начал сержант вполголоса, явно робея, – но полковник считает заключенного очень опасным и думает, что лучше…
A sudden flash came into Montanelli's eyes. Глаза Монтанелли вспыхнули.
"You can wait in the hall," he repeated quietly; and the sergeant, saluting and stammering excuses with a frightened face, left the room with his men. – Вы можете подождать в передней, – повторил он спокойным голосом, и перепуганный сержант, отдав честь и бормоча извинения, вышел с солдатами из кабинета.
"Sit down, please," said the Cardinal, when the door was shut. – Садитесь, пожалуйста, – сказал кардинал, когда дверь затворилась.
The Gadfly obeyed in silence. Овод сел, сохраняя молчание.
"Signor Rivarez," Montanelli began after a pause, "I wish to ask you a few questions, and shall be very much obliged to you if you will answer them." – Синьор Pиварес, – начал Монтанелли после короткой паузы, – я хочу предложить вам несколько вопросов и буду благодарен, если вы ответите на них.
The Gadfly smiled. Овод улыбнулся.
"My ch-ch-chief occupation at p-p-present is to be asked questions." – Мое г-главное занятие теперь – в-выслушивать предлагаемые мне вопросы.
"And--not to answer them? – И не отвечать на них?
So I have heard; but these questions are put by officials who are investigating your case and whose duty is to use your answers as evidence." Да, мне говорили об этом. Но те вопросы вам предлагали офицеры, ведущие следствие. Они обязаны использовать ваши ответы как улики против вас…
"And th-those of Your Eminence?" – А в-вопросы вашего преосвященства?..
There was a covert insult in the tone more than in the words, and the Cardinal understood it at once; but his face did not lose its grave sweetness of expression. Желание оскорбить чувствовалось скорее в тоне, чем в словах Овода. Кардинал сразу это понял. Но лицо его не потеряло своего серьезного и приветливого выражения.
"Mine," he said, "whether you answer them or not, will remain between you and me. – Мои вопросы, – сказал он, – останутся между нами, ответите ли вы на них или нет.
If they should trench upon your political secrets, of course you will not answer. Если они коснутся ваших политических тайн, вы, конечно, промолчите.
Otherwise, though we are complete strangers to each other, I hope that you will do so, as a personal favour to me." Но, хотя мы совершенно не знаем друг друга, я надеюсь, что вы сделаете мне личное одолжение и не откажетесь побеседовать со мной.
"I am ent-t-tirely at the service of Your Eminence." – Я в-весь к услугам вашего преосвященства.
He said it with a little bow, and a face that would have taken the heart to ask favours out of the daughters of the horse-leech. Легкий поклон, сопровождавший эти слова, и выражение лица, с которым они были сказаны, у кого угодно отбили бы охоту просить одолжения.
"First, then, you are said to have been smuggling firearms into this district. – Так вот, вам ставится в вину ввоз огнестрельного оружия.
What are they wanted for?" Зачем оно вам понадобилось?
"T-t-to k-k-kill rats with." – Уб-бивать крыс.
"That is a terrible answer. – Страшный ответ.
Are all your fellow-men rats in your eyes if they cannot think as you do?" Неужели вы считаете крысами тех людей, которые не разделяют ваших убеждений?
"S-s-some of them." – Н-некоторых из них.
Montanelli leaned back in his chair and looked at him in silence for a little while. Монтанелли откинулся на спинку кресла и несколько секунд молча глядел на своего собеседника.
"What is that on your hand?" he asked suddenly. – Что это у вас на руке? – спросил он вдруг.
The Gadfly glanced at his left hand. "Old m-m-marks from the teeth of some of the rats." – Старые следы от зубов все тех же крыс.
"Excuse me; I was speaking of the other hand. – Простите, но я говорю про другую руку.
That is a fresh hurt." Там – свежая рана.
The slender, flexible right hand was badly cut and grazed. Узкая, гибкая рука была вся изранена.
The Gadfly held it up. Овод поднял ее.
The wrist was swollen, and across it ran a deep and long black bruise. На вспухшем запястье был большой кровоподтек.
"It is a m-m-mere trifle, as you see," he said. – С-сущая безделица, как видите.
"When I was arrested the other day,--thanks to Your Eminence,"--he made another little bow,-- "one of the soldiers stamped on it." Когда меня арестовали по милости вашего преосвященства, – он снова сделал легкий поклон, – один из солдат наступил мне на руку.
Montanelli took the wrist and examined it closely. "How does it come to be in such a state now, after three weeks?" he asked. "It is all inflamed." – С тех пор прошло уже три недели, почему же она в таком состоянии? – спросил он. – Вся воспалена. Монтанелли взял его руку в свою и стал пристально рассматривать ее.
"Possibly the p-p-pressure of the iron has not done it much good." – Возможно, что к-кандалы не пошли ей на пользу.
The Cardinal looked up with a frown. Кардинал нахмурился.
"Have they been putting irons on a fresh wound?" – Вам надели кандалы на свежую рану?
"N-n-naturally, Your Eminence; that is what fresh wounds are for. – P-разумеется, ваше преосвященство. Свежие раны для того и существуют.
Old wounds are not much use. They will only ache; you c-c-can't make them burn properly." От старых мало проку: они будут только ныть, а не жечь вас, как огнем.
Montanelli looked at him again in the same close, scrutinizing way; then rose and opened a drawer full of surgical appliances. Монтанелли снова взглянул на Овода пристальным вопрошающим взглядом, потом встал и вынул из стола ящик с хирургическими инструментами.
"Give me the hand," he said. – Дайте руку, – сказал он.
The Gadfly, with a face as hard as beaten iron, held out the hand, and Montanelli, after bathing the injured place, gently bandaged it. Овод повиновался. Лицо его было неподвижно, словно высечено из камня. Монтанелли обмыл пораненное место и осторожно перевязал его.
Evidently he was accustomed to such work. Очевидно, такая работа была для него привычной.
"I will speak about the irons," he said. "And now I want to ask you another question: What do you propose to do?" – Я поговорю с тюремным начальством насчет кандалов, – сказал он. – А теперь позвольте задать вам еще один вопрос: что вы предполагаете делать дальше?
"Th-th-that is very simply answered, Your Eminence. – От-твет очень прост, ваше преосвященство: убегу, если удастся.
To escape if I can, and if I can't, to die." В противном случае – умру.
"Why 'to die'?" – Почему же?
"Because if the Governor doesn't succeed in getting me shot, I shall be sent to the galleys, and for me that c-c-comes to the same thing. – Потому что, если полковник не добьется расстрела, меня приговорят к каторжным работам, а это р-равносильно смерти.
I have not got the health to live through it." У меня не хватит здоровья вынести каторгу.
Montanelli rested his arm on the table and pondered silently. Опершись о стол рукой, Монтанелли задумался.
The Gadfly did not disturb him. Овод не мешал ему.
He was leaning back with half-shut eyes, lazily enjoying the delicious physical sensation of relief from the chains. Он откинулся на спинку стула, полузакрыл глаза и наслаждался всем своим существом, не чувствуя на себе кандалов.
"Supposing," Montanelli began again, "that you were to succeed in escaping; what should you do with your life?" – Предположим, – снова начал Монтанелли, – что вам удастся бежать. Что вы станете делать тогда?
"I have already told Your Eminence; I should k-k-kill rats." – Я уже сказал вашему преосвященству: убивать крыс.
"You would kill rats. That is to say, that if I were to let you escape from here now,--supposing I had the power to do so,--you would use your freedom to foster violence and bloodshed instead of preventing them?" – Убивать крыс… Следовательно, если бы я дал вам возможность бежать – предположим, что это в моей власти, – вы воспользовались бы свободой, чтобы способствовать насилию и кровопролитию, а не предотвращать их?
The Gadfly raised his eyes to the crucifix on the wall. "'Not peace, but a sword';--at l-least I should be in good company. Овод посмотрел на распятие, висевшее на стене: – «Не мир, но меч…»[87] Как в-видите, компания у меня хорошая.
For my own part, though, I prefer pistols." Впрочем, я предпочитаю мечу пистолеты.
"Signor Rivarez," said the Cardinal with unruffled composure, "I have not insulted you as yet, or spoken slightingly of your beliefs or friends. – Синьор Pиварес, – сказал кардинал с непоколебимым спокойствием, – я не оскорблял вас, не позволял себе говорить пренебрежительно о ваших убеждениях и ваших друзьях.
May I not expect the same courtesy from you, or do you wish me to suppose that an atheist cannot be a gentleman?" Не вправе ли я надеяться на такую же деликатность и с вашей стороны? Или вы желаете убедить меня в том, что атеист не может быть учтивым?
"Ah, I q-quite forgot. – А!
Your Eminence places courtesy high among the Christian virtues. Я з-забыл, что ваше преосвященство считает учтивость одной из высших христианских добродетелей.
I remember your sermon in Florence, on the occasion of my c-controversy with your anonymous defender." Стоит только вспомнить проповедь, которую вы произнесли во Флоренции по поводу моего спора с вашим анонимным защитником!
"That is one of the subjects about which I wished to speak to you. – Я как раз собирался спросить вас об этом.
Would you mind explaining to me the reason of the peculiar bitterness you seem to feel against me? Не будете ли, вы добры объяснить мне, почему я вызываю в вас такую злобу?
If you have simply picked me out as a convenient target, that is another matter. Your methods of political controversy are your own affair, and we are not discussing politics now. Если вы просто сочли меня наиболее подходящей мишенью для своих острот, это одно дело, мы не будем сейчас обсуждать ваши методы политической борьбы.
But I fancied at the time that there was some personal animosity towards me; and if so, I should be glad to know whether I have ever done you wrong or in any way given you cause for such a feeling." Но судя по тем памфлетам, вы питаете ко мне личную неприязнь, и я хотел бы узнать, чем вызвано такое отношение. Не причинил ли я вам когда-нибудь зла?
Ever done him wrong! Не причинил ли он ему зла!
The Gadfly put up the bandaged hand to his throat. Овод схватился перевязанной рукой за горло.
"I must refer Your Eminence to Shakspere," he said with a little laugh. "It's as with the man who can't endure a harmless, necessary cat. – Отсылаю ваше преосвященство к Шекспиру, – сказал он с коротким смешком. – Помните, Шейлок говорит, что некоторые люди содрогаются при виде «безобидной кошки».
My antipathy is a priest. Так вот, я отношусь к священникам с неменьшей брезгливостью.
The sight of the cassock makes my t-t-teeth ache." Вид сутаны вызывает у меня оскомину.
"Oh, if it is only that----" Montanelli dismissed the subject with an indifferent gesture. "Still," he added, "abuse is one thing and perversion of fact is another. – Ну, если дело только в этом… – Монтанелли равнодушно махнул рукою. – Хорошо, нападайте, но зачем же искажать факты!
When you stated, in answer to my sermon, that I knew the identity of the anonymous writer, you made a mistake,--I do not accuse you of wilful falsehood,--and stated what was untrue. Вы заявили в ответ на ту проповедь, будто я знаю, кто мой анонимный защитник. Но ведь это неправда! Я не обвиняю вас во лжи – вы, вероятно, просто ошиблись.
I am to this day quite ignorant of his name." Имя этого человека неизвестно мне до сих пор.
The Gadfly put his head on one side, like an intelligent robin, looked at him for a moment gravely, then suddenly threw himself back and burst into a peal of laughter. Склонив голову набок, точно ученый дрозд, Овод внимательно посмотрел на кардинала, потом откинулся на спинку стула и громко захохотал:
"S-s-sancta simplicitas! – О, s-sancta simplicitas[88]!
Oh, you, sweet, innocent, Arcadian people--and you never guessed! Такая невинность под стать только аркадскому пастушку. Неужели не догадались?
You n-never saw the cloven hoof?" Неужели не приметили раздвоенного копытца?
Montanelli stood up. Монтанелли встал:
"Am I to understand, Signor Rivarez, that you wrote both sides of the controversy yourself?" – Другими словами, вы, синьор Pиварес, выступали в обеих ролях?
"It was a shame, I know," the Gadfly answered, looking up with wide, innocent blue eyes. – Конечно, это было очень дурно с моей стороны, – ответил Овод, устремив на кардинала невинный взгляд своих больших синих глаз. – Зато как я веселился!
"And you s-s-swallowed everything whole; just as if it had been an oyster. Ведь вы проглотили мою мистификацию не поперхнувшись, точно устрицу!
It was very wrong; but oh, it w-w-was so funny!" Но я с вами согласен – это очень, очень дурной поступок!
Montanelli bit his lip and sat down again. Монтанелли закусил губу и снова сел в кресло.
He had realized from the first that the Gadfly was trying to make him lose his temper, and had resolved to keep it whatever happened; but he was beginning to find excuses for the Governor's exasperation. Он понял с самого начала, что Овод хочет вывести его из себя, и всеми силами старался сохранить самообладание. Но теперь ему стало ясно, почему полковник так гневался.
A man who had been spending two hours a day for the last three weeks in interrogating the Gadfly might be pardoned an occasional swear-word. Человеку, который в течение трех недель изо дня в день допрашивал Овода, можно было простить, если у него иной раз вырывалось лишнее словцо.
"We will drop that subject," he said quietly. "What I wanted to see you for particularly is this: My position here as Cardinal gives me some voice, if I choose to claim my privilege, in the question of what is to be done with you. – Прекратим этот разговор, – спокойно сказал Монтанелли. – Я хотел вас видеть главным образом вот зачем: как кардинал я имею право голоса при решении вашей судьбы.
The only use to which I should ever put such a privilege would be to interfere in case of any violence to you which was not necessary to prevent you from doing violence to others. Но я воспользуюсь своей привилегией только ради того, чтобы уберечь вас от излишне крутых мер.
I sent for you, therefore, partly in order to ask whether you have anything to complain of,--I will see about the irons; but perhaps there is something else,--and partly because I felt it right, before giving my opinion, to see for myself what sort of man you are." И я хочу знать, не жалуетесь ли вы на что-нибудь. Насчет кандалов не беспокойтесь, все будет улажено, но, может быть, вы хотите пожаловаться не только на это? Кроме того, я считал себя вправе посмотреть, что вы за человек, прежде чем принимать какое-нибудь решение.
"I have nothing to complain of, Your Eminence. – Мне не на что жаловаться, ваше преосвященство.
'A la guerre comme a la guerre.' A la guerre comme a la guerre[89].
I am not a schoolboy, to expect any government to pat me on the head for s-s-smuggling firearms onto its territory. Я не школьник и отнюдь не ожидаю, что правительство погладит меня по головке за контрабандный ввоз огнестрельного оружия на его территорию.
It's only natural that they should hit as hard as they can. Оно, естественно, не пощадит меня.
As for what sort of man I am, you have had a romantic confession of my sins once. Что же касается того, какой я человек, то вы уже выслушали мою весьма романтическую исповедь.
Is not that enough; or w-w-would you like me to begin again?" Pазве этого недостаточно? Или вы желаете в-выслушать ее еще раз?
"I don't understand you," Montanelli said coldly, taking up a pencil and twisting it between his fingers. – Я вас не понимаю, – холодно произнес Монтанелли и, взяв со стола карандаш, стал постукивать им по кончикам пальцев.
"Surely Your Eminence has not forgotten old Diego, the pilgrim?" He suddenly changed his voice and began to speak as Diego: – Ваше преосвященство не забыли, конечно, старого паломника Диэго? – Овод вдруг затянул старческим голосом: –
"I am a miserable sinner------" «Я несчастный грешник…»
The pencil snapped in Montanelli's hand. Карандаш сломался пополам в руках Монтанелли.
"That is too much!" he said. – Это уж слишком! – сказал он, вставая.
The Gadfly leaned his head back with a soft little laugh, and sat watching while the Cardinal paced silently up and down the room. Овод тихо засмеялся, запрокинув голову, и стал следить глазами за кардиналом, молча расхаживавшим по комнате.
"Signor Rivarez," said Montanelli, stopping at last in front of him, "you have done a thing to me that a man who was born of a woman should hesitate to do to his worst enemy. – Синьор Pиварес, – сказал Монтанелли, останавливаясь перед ним, – вы поступили со мной так, как не поступают даже со злейшими врагами.
You have stolen in upon my private grief and have made for yourself a mock and a jest out of the sorrow of a fellow-man. Вы сумели выведать мое горе и сделали себе игрушку и посмешище из страданий ближнего.
I once more beg you to tell me: Have I ever done you wrong? Еще раз прошу вас сказать мне: разве я причинил вам какое-нибудь зло?
And if not, why have you played this heartless trick on me?" А если нет, то зачем вы сыграли со мной такую бессердечную шутку?
The Gadfly, leaning back against the chair-cushions, looked up with his subtle, chilling, inscrutable smile Овод откинулся на спинку стула и улыбнулся своей холодной, непроницаемой улыбкой.
"It am-m-mused me, Your Eminence; you took it all so much to heart, and it rem-m-minded me-- a little bit--of a variety show----" – Мне показалось з-забавным, ваше преосвященство, что вы так близко приняли к сердцу мои слова. И потом, все это нап-помнило мне бродячий цирк…
Montanelli, white to the very lips, turned away and rang the bell. У Монтанелли побелели губы, он отвернулся и позвонил.
"You can take back the prisoner," he said when the guards came in. – Можете увести заключенного, – сказал он конвойным.
After they had gone he sat down at the table, still trembling with unaccustomed indignation, and took up a pile of reports which had been sent in to him by the parish priests of his diocese. Presently he pushed them away, and, leaning on the table, hid his face in both hands. Когда Овода вывели, он сел к столу, весь дрожа от непривычного для него чувства негодования, и взялся было за кипу отчетов, присланных священниками епархии, но вскоре оттолкнул ее от себя и, наклонившись над столом, закрыл лицо руками.
The Gadfly seemed to have left some terrible shadow of himself, some ghostly trail of his personality, to haunt the room; and Montanelli sat trembling and cowering, not daring to look up lest he should see the phantom presence that he knew was not there. The spectre hardly amounted to a hallucination. It was a mere fancy of overwrought nerves; but he was seized with an unutterable dread of its shadowy presence--of the wounded hand, the smiling, cruel mouth, the mysterious eyes, like deep sea water---- Овод словно оставил в комнате свою страшную тень. Монтанелли не отнимал рук от лица, боясь, что она снова вырастет перед ним. Он знал, что в комнате никого нет, что всему виной расстроенные нервы, и все же его сковывал страх перед этой тенью… израненная рука, жестокая улыбка на губах, взгляд глубокий и загадочный, как морская пучина…
He shook off the fancy and settled to his work. Усилием воли Монтанелли отогнал от себя страшный призрак и взялся за работу.
All day long he had scarcely a free moment, and the thing did not trouble him; but going into his bedroom late at night, he stopped on the threshold with a sudden shock of fear. Весь день у него не было ни одной свободной минуты, и воспоминания не мучили его. Но, войдя поздно вечером в спальню, он замер на пороге.
What if he should see it in a dream? Что, если призрак явится ему во сне?
He recovered himself immediately and knelt down before the crucifix to pray. Через секунду он овладел собой и преклонил колени перед распятием.
But he lay awake the whole night through. Но уснуть в ту ночь ему не удалось.