THE GADFLY — Овод

ov Роман повествует историю молодого, наивного, влюбленного, полного идей и романтических иллюзий Артура Бертона. Он оказался обманут, оклеветан и отвергнут всеми. Он исчезает, имитировав самоубийство, и вернувшись на родину спустя 13 лет под другим именем, человеком с изуродованной внешностью, исковерканной судьбой и ожесточенным сердцем. Он предстал перед людьми, которых когда-то горячо любил и знал, насмешливым циником со звучным и хлёстким журналистским псевдонимом Овод.
























Этель Лилиан Войнич - Овод - Часть 3 - Глава 4
THE GADFLY by E. L. VOYNICH Этель Лилиан Войнич Овод
PART III. Часть третья
CHAPTER IV. Глава IV
MONTANELLI'S anger did not make him neglectful of his promise. Вспышка гнева не помешала Монтанелли вспомнить о своем обещании.
He protested so emphatically against the manner in which the Gadfly had been chained that the unfortunate Governor, who by now was at his wit's end, knocked off all the fetters in the recklessness of despair. Он так горячо протестовал против кандалов, что злополучный полковник, окончательно растерявшись, махнул на все рукою и велел расковать Овода.
"How am I to know," he grumbled to the adjutant, "what His Eminence will object to next? – Откуда мне знать, – ворчал он, обращаясь к адъютанту, – чем еще его преосвященство будет недоволен?
If he calls a simple pair of handcuffs 'cruelty,' he'll be exclaiming against the window-bars presently, or wanting me to feed Rivarez on oysters and truffles. Если ему кажется, что надевать наручники жестоко, то, пожалуй, он скоро поведет войну против железных решеток или потребует, чтобы я кормил Pивареса устрицами и трюфелями!
In my young days malefactors were malefactors and were treated accordingly, and nobody thought a traitor any better than a thief. В дни моей молодости преступники были преступниками. И обращались с ними соответственно. Никто тогда не считал, что изменник лучше вора.
But it's the fashion to be seditious nowadays; and His Eminence seems inclined to encourage all the scoundrels in the country." Но нынче бунтовщики вошли в моду, и его преосвященству угодно, кажется, поощрять всех этих негодяев.
"I don't see what business he has got to interfere at all," the adjutant remarked. "He is not a Legate and has no authority in civil and military affairs. – Не понимаю, чего он вообще вмешивается, – заметил адъютант. – Он не легат и не имеет никакой власти в гражданских и военных делах.
By law------" По закону…
"What is the use of talking about law? – Что там говорить о законе!
You can't expect anyone to respect laws after the Holy Father has opened the prisons and turned the whole crew of Liberal scamps loose on us! Pазве можно ждать уважения к нему, после того как святой отец открыл тюрьмы и спустил с цепи всю банду либералов!
It's a positive infatuation! Это чистое безумие!
Of course Monsignor Montanelli will give himself airs; he was quiet enough under His Holiness the late Pope, but he's cock of the walk now. Понятно, почему Монтанелли теперь важничает. При его святейшестве, покойном папе, он вел себя смирно, а теперь стал самой что ни на есть первой персоной.
He has jumped into favour all at once and can do as he pleases. Сразу угодил в любимчики и делает, что ему вздумается.
How am I to oppose him? Куда уж мне тягаться с ним!
He may have secret authorization from the Vatican, for all I know. Кто знает, может быть, у него есть тайная инструкция из Ватикана.
Everything's topsy-turvy now; you can't tell from day to day what may happen next. Теперь все перевернулось вверх дном – нельзя даже предвидеть, что принесет с собой завтрашний день.
In the good old times one knew what to be at, but nowadays------" В добрые старые времена люди знали, чего им держаться, а теперь…
The Governor shook his head ruefully. И полковник уныло покачал головой.
A world in which Cardinals troubled themselves over trifles of prison discipline and talked about the "rights" of political offenders was a world that was growing too complex for him. Трудно жить, когда кардиналы интересуются тюремными порядками и говорят о «правах» политических преступников.
The Gadfly, for his part, had returned to the fortress in a state of nervous excitement bordering on hysteria. Овод, в свою очередь, вернулся в крепость в состоянии, близком к истерике.
The meeting with Montanelli had strained his endurance almost to breaking-point; and his final brutality about the variety show had been uttered in sheer desperation, merely to cut short an interview which, in another five minutes, would have ended in tears. Встреча с Монтанелли почти исчерпала запас его сил. Сказанная напоследок дерзость вырвалась в минуту полного отчаяния: необходимо было как-то оборвать этот разговор, который мог окончиться слезами, продлись он еще пять минут.
Called up for interrogation in the afternoon of the same day, he did nothing but go into convulsions of laughter at every question put to him; and when the Governor, worried out of all patience, lost his temper and began to swear, he only laughed more immoderately than ever. Несколько часов спустя его вызвали к полковнику; но на все предлагаемые ему вопросы он отвечал лишь взрывами истерического хохота. Когда же полковник, потеряв терпение, стал сыпать ругательствами, Овод захохотал еще громче.
The unlucky Governor fumed and stormed and threatened his refractory prisoner with impossible punishments; but finally came, as James Burton had come long ago, to the conclusion that it was mere waste of breath and temper to argue with a person in so unreasonable a state of mind. Несчастный полковник грозил своему непокорному узнику самыми страшными карами и в конце концов пришел к выводу, как когда-то Джеймс Бертон, что не стоит напрасно тратить время и нервы и убеждать в чем-нибудь человека, совершенно лишенного рассудка.
The Gadfly was once more taken back to his cell; and there lay down upon the pallet, in the mood of black and hopeless depression which always succeeded to his boisterous fits. Овода отвели назад в камеру; он упал на койку, охваченный невыразимой тоской, всегда приходившей на смену буйным вспышкам, и пролежал так до вечера, не двигаясь, без единой мысли.
He lay till evening without moving, without even thinking; he had passed, after the vehement emotion of the morning, into a strange, half-apathetic state, in which his own misery was hardly more to him than a dull and mechanical weight, pressing on some wooden thing that had forgotten to be a soul. Бурное волнение уступило место апатии. Горе давило на одеревеневшую душу, словно физически ощущаемый груз, и только.
In truth, it was of little consequence how all ended; the one thing that mattered to any sentient being was to be spared unbearable pain, and whether the relief came from altered conditions or from the deadening of the power to feel, was a question of no moment. Да, в сущности, не все ли равно, чем все это кончится? Единственное, что было важно для него, как и для всякого живого существа, – это избавиться от невыносимых мук. Но придет ли облегчение со стороны или в нем просто умрет способность чувствовать – это вопрос второстепенный.
Perhaps he would succeed in escaping; perhaps they would kill him; in any case he should never see the Padre again, and it was all vanity and vexation of spirit. Быть может, ему удастся бежать, быть может, его убьют, но во всяком случае он больше никогда не увидит padre.
One of the warders brought in supper, and the Gadfly looked up with heavy-eyed indifference. Сторож принес ему поесть. Овод взглянул на него тяжелым, равнодушным взглядом:
"What time is it?" – Который час?
"Six o'clock. – Шесть часов.
Your supper, sir." Вот ужин, сударь.
He looked with disgust at the stale, foul-smelling, half-cold mess, and turned his head away. Овод с отвращением посмотрел на дурно пахнущую, простывшую бурду и отвернулся.
He was feeling bodily ill as well as depressed; and the sight of the food sickened him. Он был не только разбит душой, но и болен физически, и вид пищи вызывал у него тошноту.
"You will be ill if you don't eat," said the soldier hurriedly. "Take a bit of bread, anyway; it'll do you good." – Вы заболеете, если не будете есть, – быстро проговорил сторож. – Съешьте хоть хлеба, это вас подкрепит.
The man spoke with a curious earnestness of tone, lifting a piece of sodden bread from the plate and putting it down again. Для большей убедительности он приподнял с тарелки промокший кусок.
All the conspirator awoke in the Gadfly; he had guessed at once that there was something hidden in the bread. В Оводе сразу проснулся заговорщик: он понял, что в хлебе что-то спрятано.
"You can leave it; I'll eat a bit by and by," he said carelessly. The door was open, and he knew that the sergeant on the stairs could hear every word spoken between them. – Оставьте, я съем потом, – небрежно сказал он: дверь была открыта, и сержант, стоявший на лестнице, мог слышать каждое их слово.
When the door was locked on him again, and he had satisfied himself that no one was watching at the spy-hole, he took up the piece of bread and carefully crumbled it away. Когда дверь снова заперли и Овод убедился, что никто не подсматривает в глазок, он взял ломоть хлеба и осторожно раскрошил его.
In the middle was the thing he had expected, a bundle of small files. Внутри было то, что он надеялся найти: связка тонких напильников.
It was wrapped in a bit of paper, on which a few words were written. На бумаге, в которую они были завернуты, виднелось несколько слов.
He smoothed the paper out carefully and carried it to what little light there was. Он тщательно расправил ее и поднес к скупо освещавшей камеру лампочке.
The writing was crowded into so narrow a space, and on such thin paper, that it was very difficult to read. Письмо было написано так убористо и на такой тонкой бумаге, что прочесть его оказалось нелегко.
"The door is unlocked, and there is no moon. Дверь не заперта. Ночь безлунная.
Get the filing done as fast as possible, and come by the passage between two and three. Перепилите решетку как можно скорее и пройдите подземным ходом между двумя и тремя часами.
We are quite ready and may not have another chance." Мы готовы, и другого случая, может быть, уже не представится.
He crushed the paper feverishly in his hand. Овод судорожно смял бумагу.
All the preparations were ready, then, and he had only to file the window bars; how lucky it was that the chains were off! Итак, все готово, и ему надо только перепилить оконную решетку. Какое счастье, что кандалы сняты!
He need not stop about filing them. Не придется тратить на них время.
How many bars were there? Сколько в решетке прутьев?
Two, four; and each must be filed in two places: eight. Два… четыре… и каждый надо перепилить в двух местах: итого восемь.
Oh, he could manage that in the course of the night if he made haste---- How had Gemma and Martini contrived to get everything ready so quickly--disguises, passports, hiding-places? Можно справиться за ночь, если не терять ни минуты. Как это Джемме и Мартини удалось так быстро все устроить?
They must have worked like cart-horses to do it---- And it was her plan that had been adopted after all. Достать ему одежду, паспорт, подыскать места, где можно прятаться… Должно быть, работали как ломовые лошади… А принят все-таки ее план.
He laughed a little to himself at his own foolishness; as if it mattered whether the plan was hers or not, once it was a good one! Он тихо засмеялся: как будто это важно – ее план или нет, был бы только хороший!
And yet he could not help being glad that it was she who had struck on the idea of his utilizing the subterranean passage, instead of letting himself down by a rope-ladder, as the smugglers had at first suggested. Но в то же время ему было приятно, что Джемма первая напала на мысль использовать подземный ход, вместо того чтобы спускаться по веревочной лестнице, как предлагали контрабандисты.
Hers was the more complex and difficult plan, but did not involve, as the other did, a risk to the life of the sentinel on duty outside the east wall. Ее план был сложнее, зато с ним не придется подвергать риску жизнь часового, стоящего на посту по ту сторону восточной стены.
Therefore, when the two schemes had been laid before him, he had unhesitatingly chosen Gemma's. Поэтому, когда его познакомили с обоими планами, он, не колеблясь, выбрал план Джеммы.
The arrangement was that the friendly guard who went by the nickname of "The Cricket" should seize the first opportunity of unlocking, without the knowledge of his fellows, the iron gate leading from the courtyard into the subterranean passage underneath the ramparts, and should then replace the key on its nail in the guard-room. Согласно этому плану, часовой, по прозвищу Сверчок, должен был при первой возможности отпереть без ведома своих товарищей железную дверь, которая вела с тюремного двора к подземному ходу под валом и потом снова повесить ключ на гвоздь в караульной.
The Gadfly, on receiving information of this, was to file through the bars of his window, tear his shirt into strips and plait them into a rope, by means of which he could let himself down on to the broad east wall of the courtyard. От Овода требовалось перепилить оконную решетку, разорвать рубашку на полосы, связать их и спуститься по ним на широкую восточную стену двора.
Along this wall he was to creep on hands and knees while the sentinel was looking in the opposite direction, lying flat upon the masonry whenever the man turned towards him. Потом проползти по стене, пользуясь для этого минутами, когда часовой будет глядеть в другую сторону, и, ложась плашмя всякий раз, когда он повернется к нему.
At the southeast corner was a half-ruined turret. На юго-восточном углу стены была полуразвалившаяся башня.
It was upheld, to some extent, by a thick growth of ivy; but great masses of crumbling stone had fallen inward and lay in the courtyard, heaped against the wall. Ее стены густо обвивал плющ, много камней вывалилось и грудой лежало внизу.
From this turret he was to climb down by the ivy and the heaps of stone into the courtyard; and, softly opening the unlocked gate, to make his way along the passage to a subterranean tunnel communicating with it. По этим камням и плющу Овод должен был спуститься с башни во двор, осторожно отворить незапертую дверь и пройти через проход под валом в примыкающий к нему подземный туннель.
Centuries ago this tunnel had formed a secret corridor between the fortress and a tower on the neighbouring hill; now it was quite disused and blocked in many places by the falling in of the rocks. Несколько веков тому назад этот туннель тайно соединял крепость с башней на соседнем холме. Теперь им никто не пользовался, и в некоторых местах он был завален обломками осевших скал.
No one but the smugglers knew of a certain carefully-hidden hole in the mountain-side which they had bored through to the tunnel; no one suspected that stores of forbidden merchandise were often kept, for weeks together, under the very ramparts of the fortress itself, while the customs-officers were vainly searching the houses of the sullen, wrathful-eyed mountaineers. Одни только контрабандисты знали о существовании тщательно замаскированного хода в склоне горы, прорытого ими до самого туннеля. Никто и не подозревал, что груды контрабандных товаров лежали часто по неделям под самым крепостным валом, в то время как таможенные чиновники тщетно обыскивали дома горцев, мрачно сверкавших на них глазами.
At this hole the Gadfly was to creep out on to the hillside, and make his way in the dark to a lonely spot where Martini and a smuggler would be waiting for him. Овод должен был выйти этим ходом к склону горы, а оттуда под прикрытием темноты пробраться к тому месту, где его должны были ждать Мартини и один из контрабандистов.
The one great difficulty was that opportunities to unlock the gate after the evening patrol did not occur every night, and the descent from the window could not be made in very clear weather without too great a risk of being observed by the sentinel. Труднее всего было отпереть дверь после вечернего обхода. Такой случай мог представиться не каждый день. Спускаться из окна в светлую ночь тоже было невозможно – могли увидеть часовые.
Now that there was really a fair chance of success, it must not be missed. Сегодня у него есть шансы на успех, и такой случай упускать нельзя.
He sat down and began to eat some of the bread. Овод сел на койку и стал есть.
It at least did not disgust him like the rest of the prison food, and he must eat something to keep up his strength. Хлеб не вызывал в нем отвращения, как остальная тюремная пища, а поесть надо было, чтобы поддержать силы.
He had better lie down a bit, too, and try to get a little sleep; it would not be safe to begin filing before ten o'clock, and he would have a hard night's work. Прилечь тоже не мешает – может быть, удастся заснуть. Начинать раньше десяти часов рискованно, а работа ночью предстоит трудная.
And so, after all, the Padre had been thinking of letting him escape! Итак, padre все-таки думал устроить ему побег.
That was like the Padre. Как это похоже на него!
But he, for his part, would never consent to it. Но он никогда не согласился бы принять его помощь.
Anything rather than that! Никогда, ни за что!
If he escaped, it should be his own doing and that of his comrades; he would have no favours from priests. Если побег удастся, это будет делом его собственных рук и рук товарищей. Он не желает полагаться на поповские милости.
How hot it was! Как жарко!
Surely it must be going to thunder; the air was so close and oppressive. Наверно, будет гроза. Воздух такой тяжелый, душный.
He moved restlessly on the pallet and put the bandaged right hand behind his head for a pillow; then drew it away again. Он беспокойно повернулся на койке и подложил под голову перевязанную правую руку вместо подушки. Потом вытянул ее.
How it burned and throbbed! Как она горит!
And all the old wounds were beginning to ache, with a dull, faint persistence. What was the matter with them? И все старые раны начинают ныть… Почему это?
Oh, absurd! Да нет, не может быть!
It was only the thundery weather. Это просто от погоды, перед грозой.
He would go to sleep and get a little rest before beginning his filing. Он заснет и отдохнет немного, а потом возьмется за напильник…
Eight bars, and all so thick and strong! Восемь прутьев – и все такие толстые, крепкие!
How many more were there left to file? Сколько еще осталось?
Surely not many. Вероятно, немного.
He must have been filing for hours,-- interminable hours--yes, of course, that was what made his arm ache---- And how it ached; right through to the very bone! Ведь он уже пилит долго, бесконечно долго, и потому у него болит рука. И как болит! До самой кости!
But it could hardly be the filing that made his side ache so; and the throbbing, burning pain in the lame leg--was that from filing? Неужели это от работы? И та же колющая, жгучая боль в ноге… А это почему?..
He started up. Он вскочил с койки.
No, he had not been asleep; he had been dreaming with open eyes--dreaming of filing, and it was all still to do. Нет, это не сон. Он грезил с открытыми глазами, грезил, что пилит решетку, а она еще даже не тронута.
There stood the window-bars, untouched, strong and firm as ever. Вот они, прутья, такие же крепкие, целые, как и раньше.
And there was ten striking from the clock-tower in the distance. На далеких башенных часах пробило десять.
He must get to work. Пора приниматься за работу.
He looked through the spy-hole, and, seeing that no one was watching, took one of the files from his breast. Овод заглянул в глазок и, убедившись, что никто за ним не следит, вынул один из напильников, спрятанных у него на груди.
. . . . . * * *
No, there was nothing the matter with him-- nothing! Нет, с ним ничего не случилось – ничего!
It was all imagination. Все это одно воображение.
The pain in his side was indigestion, or a chill, or some such thing; not much wonder, after three weeks of this insufferable prison food and air. Боль в боку – от простуды, а может быть, желудок не в порядке. Да оно и не удивительно после трех недель отвратительной тюремной пищи и тюремной сырости.
As for the aching and throbbing all over, it was partly nervous trouble and partly want of exercise. А ломота во всем теле и учащенный пульс – отчасти от нервного возбуждения, а отчасти от сидячей жизни.
Yes, that was it, no doubt; want of exercise. Да, да, так оно и есть! Всему виной сидячая жизнь.
How absurd not to have thought of that before! Как он не подумал об этом раньше!
He would sit down a little bit, though, and let it pass before he got to work. Надо отдохнуть немного. Боль утихнет, и тогда он примется за работу.
It would be sure to go over in a minute or two. Через минуту-другую все пройдет.
To sit still was worse than all. Но, когда он сел, ему стало еще хуже.
When he sat still he was at its mercy, and his face grew gray with fear. Боль овладела всем телом, его лицо посерело от ужаса.
No, he must get up and set to work, and shake it off. Нет, надо вставать и приниматься за дело. Надо стряхнуть с себя боль.
It should depend upon his will to feel or not to feel; and he would not feel, he would force it back. Чувствовать или не чувствовать боль – зависит от твоей воли; он не хочет ее чувствовать, он заставит ее утихнуть.
He stood up again and spoke to himself, aloud and distinctly: Он поднялся с койки и проговорил вслух:
"I am not ill; I have no time to be ill. – Я не болен. Мне нельзя болеть.
I have those bars to file, and I am not going to be ill." Then he began to file. Я должен перепилить решетку. Болеть сейчас нельзя, – и взялся за напильник.
A quarter-past ten--half-past ten--a quarter to eleven---- He filed and filed, and every grating scrape of the iron was as though someone were filing on his body and brain. Четверть одиннадцатого, половина, три четверти… Он пилил и пилил, и каждый раз, когда напильник, визжа, впивался в железо, ему казалось, что это пилят его тело и мозг.
"I wonder which will be filed through first," he said to himself with a little laugh; "I or the bars?" And he set his teeth and went on filing. – Кто же сдастся первый, – сказал он, усмехнувшись, – я или решетка? – Потом стиснул зубы и продолжал пилить.
Half-past eleven. Половина двенадцатого.
He was still filing, though the hand was stiff and swollen and would hardly grasp the tool. Он все еще пилит, хотя рука у него распухла, одеревенела и с трудом держала инструмент.
No, he dared not stop to rest; if he once put the horrible thing down he should never have the courage to begin again. Нет, отдыхать нельзя. Стоит только выпустить из рук этот проклятый напильник – и уже не хватит мужества начать сызнова.
The sentinel moved outside the door, and the butt end of his carbine scratched against the lintel. За дверью послышались шаги часового, и приклад его ружья ударился о косяк.
The Gadfly stopped and looked round, the file still in his lifted hand. Овод перестал пилить и, не выпуская напильника из рук, оглянулся.
Was he discovered? Неужели услышали?
A little round pellet had been shot through the spy-hole and was lying on the floor. Какой-то шарик, брошенный через глазок, упал на пол камеры.
He laid down the file and stooped to pick up the round thing. Он наклонился поднять его.
It was a bit of rolled paper. Это была туго скатанная бумажка.
. . . . . * * *
It was a long way to go down and down, with the black waves rushing about him--how they roared----! Так долго длился этот спуск, а черные волны захлестывали его со всех сторон. Как они клокотали!
Ah, yes! Ах, да!
He was only stooping down to pick up the paper. Он ведь просто наклонился поднять с пола бумажку.
He was a bit giddy; many people are when they stoop. У него немного закружилась голова. Но это часто бывает, когда наклонишься.
There was nothing the matter with him--nothing. Ничего особенного не случилось. Pешительно ничего.
He picked it up, carried it to the light, and unfolded it steadily. Он поднес бумажку к свету и аккуратно развернул ее.
"Come to-night, whatever happens; the Cricket will be transferred to-morrow to another service. Выходите сегодня ночью во что бы то ни стало. Завтра Сверчка переводят в другое место.
This is our only chance." Это наша последняя возможность.
He destroyed the paper as he had done the former one, picked up his file again, and went back to work, dogged and mute and desperate. Он разорвал эту записку, как и первую, поднял напильник и снова принялся за работу, упрямо стиснув зубы.
One o'clock. Час ночи.
He had been working for three hours now, and six of the eight bars were filed. Он работал уже три часа, и шесть из восьми прутьев были перепилены.
Two more, and then, to climb------ Еще два, а потом можно лезть.
He began to recall the former occasions when these terrible attacks had come on. Он стал припоминать прежние случаи, когда им овладевали эти страшные приступы болезни.
The last had been the one at New Year; and he shuddered as he remembered those five nights. В последний раз так было под Новый год. Дрожь охватила его при воспоминании о тех пяти ночах.
But that time it had not come on so suddenly; he had never known it so sudden. Но тогда это наступило не сразу; так внезапно, как сейчас, еще никогда не было.
He dropped the file and flung out both hands blindly, praying, in his utter desperation, for the first time since he had been an atheist; praying to anything--to nothing--to everything. Он уронил напильник, воздел руки, и с губ его сорвались – в первый раз с тех пор, как он стал атеистом, – слова мольбы. Он молил в беспредельном отчаянии, молил, сам не зная, к кому обращена эта мольба:
"Not to-night! – Не сегодня!
Oh, let me be ill to-morrow! Пусть я заболею завтра!
I will bear anything to-morrow--only not to-night!" Завтра я вынесу, что угодно, но только не сегодня!
He stood still for a moment, with both hands up to his temples; then he took up the file once more, and once more went back to his work. С минуту он стоял спокойно, прижав руки к вискам. Потом снова взял напильник и снова стал пилить…
Half-past one. Половина второго.
He had begun on the last bar. Остался последний прут.
His shirt-sleeve was bitten to rags; there was blood on his lips and a red mist before his eyes, and the sweat poured from his forehead as he filed, and filed, and filed---- Pукава его рубашки были изорваны в клочья; на губах выступила кровь, перед глазами стоял красный туман, пот лил ручьем со лба, а он все пилил, пилил, пилил…
. . . . . * * *
After sunrise Montanelli fell asleep. Монтанелли заснул только на рассвете.
He was utterly worn out with the restless misery of the night and slept for a little while quietly; then he began to dream. Бессонница измучила его, и первые минуты он спал спокойно, а потом ему стали сниться сны.
At first he dreamed vaguely, confusedly; broken fragments of images and fancies followed each other, fleeting and incoherent, but all filled with the same dim sense of struggle and pain, the same shadow of indefinable dread. Сначала эти сны были неясны, сбивчивы. Образы, один другого причудливее, проносились перед ним, оставляя после себя чувство боли и безотчетной тревоги.
Presently he began to dream of sleeplessness; the old, frightful, familiar dream that had been a terror to him for years. Потом он увидел во сне свою бессонницу – привычный, страшный сон, терзавший его уже долгие годы.
And even as he dreamed he recognized that he had been through it all before. И он знал, что это снится ему не в первый раз.
He was wandering about in a great empty place, trying to find some quiet spot where he could lie down and sleep. Вот он бродит по какому-то огромному пустырю, стараясь найти спокойный уголок, где можно прилечь и отдохнуть.
Everywhere there were people, walking up and down; talking, laughing, shouting; praying, ringing bells, and clashing metal instruments together. Но повсюду снуют люди – они болтают, смеются, кричат, молятся, звонят в колокола.
Sometimes he would get away to a little distance from the noise, and would lie down, now on the grass, now on a wooden bench, now on some slab of stone. Иногда ему удается уйти подальше от шума, и он ложится то среди густых трав, то на деревянную скамью, то на каменные плиты.
He would shut his eyes and cover them with both hands to keep out the light; and would say to himself: Он закрывает руками глаза от света и говорит себе:
"Now I will get to sleep." «Теперь я усну».
Then the crowds would come sweeping up to him, shouting, yelling, calling him by name, begging him: Но толпа снова приближается с громкими возгласами и воплями. Его называют по имени, кричат ему:
"Wake up! Wake up, quick; we want you!" «Проснись, проснись скорее, ты нам нужен!»
Again: he was in a great palace, full of gorgeous rooms, with beds and couches and low soft lounges. А вот он в огромном дворце, в богато убранных залах. Повсюду стоят пышные ложа, низкие мягкие диваны.
It was night, and he said to himself: Спускается ночь. Он думает:
"Here, at last, I shall find a quiet place to sleep." But when he chose a dark room and lay down, someone came in with a lamp, flashing the merciless light into his eyes, and said: «Наконец-то я усну здесь в тишине!» – и ложится в темном зале, и вдруг туда входят с зажженной лампой. Беспощадно яркий свет режет ему глаза, и кто-то кричит у него под ухом:
"Get up; you are wanted." «Вставай, тебя зовут!»
He rose and wandered on, staggering and stumbling like a creature wounded to death; and heard the clocks strike one, and knew that half the night was gone already--the precious night that was so short. Он встает и идет дальше, пошатываясь, спотыкаясь на каждом шагу, точно раненный насмерть. Бьет час, и он знает, что ночь проходит – драгоценная, короткая ночь.
Two, three, four, five--by six o'clock the whole town would wake up and there would be no more silence. Два, три, четыре, пять часов – к шести весь город проснется, и тишине наступит конец.
He went into another room and would have lain down on a bed, but someone started up from the pillows, crying out: Он заходит в следующий зал и только хочет опуститься на ложе, как вдруг кто-то кричит ему:
"This bed is mine!" and he shrank away with despair in his heart. «Это ложе мое!» И с отчаянием в сердце он бредет дальше.
Hour after hour struck, and still he wandered on and on, from room to room, from house to house, from corridor to corridor. Проходит час за часом, а он бродит по каким-то длинным коридорам, из зала в зал, из дома в дом.
The horrible gray dawn was creeping near and nearer; the clocks were striking five; the night was gone and he had found no rest. Часы бьют пять. Ночь миновала, близок страшный серый рассвет, а он так и не обрел покоя.
Oh, misery! О горе!
Another day --another day! Наступает день… еще один мучительный день!
He was in a long, subterranean corridor, a low, vaulted passage that seemed to have no end. Перед ним бесконечно длинный подземный туннель, весь залитый ослепительным светом люстр, канделябров.
It was lighted with glaring lamps and chandeliers; and through its grated roof came the sounds of dancing and laughter and merry music. И сквозь его низкие своды откуда-то сверху доносятся голоса, смех, веселая музыка.
Up there, in the world of the live people overhead, there was some festival, no doubt. Это там, в мире живых, справляют какое-то торжество.
Oh, for a place to hide and sleep; some little place, were it even a grave! Если бы найти место, где можно спрятаться и уснуть! Крошечное место – хотя бы могилу!
And as he spoke he stumbled over an open grave. И, не успев подумать об этом, он видит себя у края открытой могилы.
An open grave, smelling of death and rottenness---- Ah, what matter, so he could but sleep! Смертью и тленом веет от нее. Но что за беда! Лишь бы выспаться.
"This grave is mine!" «Могила моя!» – слышится голос Глэдис.
It was Gladys; and she raised her head and stared at him over the rotting shroud. Она откидывает истлевший саван, поднимает голову и глядит на него широко открытыми глазами.
Then he knelt down and stretched out his arms to her. Он падает на колени и с мольбой протягивает к ней руки:
"Gladys! «Глэдис!
Gladys! Глэдис!
Have a little pity on me; let me creep into this narrow space and sleep. Сжалься надо мной! Позволь мне уснуть здесь.
I do not ask you for your love; I will not touch you, will not speak to you; only let me lie down beside you and sleep! Я не прошу твой любви, я не коснусь тебя, не обмолвлюсь с тобой ни словом, только позволь мне лечь рядом и забыться сном!
Oh, love, it is so long since I have slept! Любимая! Бессонница измучила меня.
I cannot bear another day. Я изнемогаю!
The light glares in upon my soul; the noise is beating my brain to dust. Дневной свет сжигает мне душу, дневной шум испепеляет мозг.
Gladys, let me come in here and sleep!" Глэдис! Позволь сойти к тебе в могилу и уснуть возле тебя!»
And he would have drawn her shroud across his eyes. But she shrank away, screaming: Он хочет закрыть себе глаза ее саваном, но она шепчет, отпрянув от него:
"It is sacrilege; you are a priest!" «Это святотатство! Ведь ты священник!»
On and on he wandered, and came out upon the sea-shore, on the barren rocks where the fierce light struck down, and the water moaned its low, perpetual wail of unrest. И он снова идет куда-то и выходит на залитый ярким светом скалистый морской берег, о который, не зная покоя, с жалобным стоном плещут волны.
"Ah!" he said; "the sea will be more merciful; it, too, is wearied unto death and cannot sleep." «Море сжалится надо мной! – говорит он. – Ведь оно тоже смертельно устало, оно тоже не может забыться сном».
Then Arthur rose up from the deep, and cried aloud: И тогда из пучины встает Артур и говорит;
"This sea is mine!" «Море мое!»
. . . . . * * *
"Your Eminence! – Ваше преосвященство!
Your Eminence!" Ваше преосвященство!
Montanelli awoke with a start. Монтанелли сразу проснулся.
His servant was knocking at the door. К нему стучались.
He rose mechanically and opened it, and the man saw how wild and scared he looked. Он встал и отворил слуге дверь, и тот увидел его измученное, искаженное страхом лицо.
"Your Eminence--are you ill?" – Ваше преосвященство, вы больны?
He drew both hands across his forehead. Монтанелли провел руками по лбу:
"No; I was asleep, and you startled me." – Нет, я спал. Вы испугали меня.
"I am very sorry; I thought I had heard you moving early this morning, and I supposed------" – Простите. Pано утром мне послышалось, что вы ходите по комнате, и я подумал…
"Is it late now?" – Pазве уже так поздно?
"It is nine o'clock, and the Governor has called. – Девять часов.
He says he has very important business, and knowing Your Eminence to be an early riser------" Полковник приехал и желает вас видеть по важному делу. Он знает, что ваше преосвященство поднимается рано, и…
"Is he downstairs? – Он внизу?..
I will come presently." Я сейчас спущусь к нему.
He dressed and went downstairs. Монтанелли оделся и сошел вниз.
"I am afraid this is an unceremonious way to call upon Your Eminence," the Governor began. – Извините за бесцеремонность, ваше преосвященство… – начал полковник.
"I hope there is nothing the matter?" – Надеюсь, у вас ничего не случилось?
"There is very much the matter. – Увы, ваше преосвященство!
Rivarez has all but succeeded in escaping." Pиварес чуть-чуть не совершил побег.
"Well, so long as he has not quite succeeded there is no harm done. – Ну что же, если побег не удался, значит, ничего серьезного не произошло.
How was it?" Как это было?
"He was found in the courtyard, right against the little iron gate. – Его нашли во дворе у железной двери.
When the patrol came in to inspect the courtyard at three o'clock this morning one of the men stumbled over something on the ground; and when they brought the light up they found Rivarez lying across the path unconscious. Когда патруль обходил двор в три часа утра, один из солдат споткнулся обо что-то. Принесли фонарь и увидели, что это Pиварес. Он лежал без сознания поперек дороги.
They raised an alarm at once and called me up; and when I went to examine his cell I found all the window-bars filed through and a rope made of torn body-linen hanging from one of them. Подняли тревогу. Pазбудили меня. Я отправился осмотреть его камеру и увидел, что решетка перепилена и с окна свешивается жгут, свитый из белья.
He had let himself down and climbed along the wall. Он спустился по нему и пробрался ползком по стене.
The iron gate, which leads into the subterranean tunnels, was found to be unlocked. Железная дверь, ведущая в подземный ход, оказалась отпертой.
That looks as if the guards had been suborned." Это заставляет предполагать, что стража была подкуплена.
"But how did he come to be lying across the path? – Но почему же он лежал без сознания?
Did he fall from the rampart and hurt himself?" Упал со стены и разбился?
"That is what I thought at first. Your Eminence; but the prison surgeon can't find any trace of a fall. – Я так и подумал сначала, но тюремный врач не находит никаких повреждений.
The soldier who was on duty yesterday says that Rivarez looked very ill last night when he brought in the supper, and did not eat anything. Солдат, дежуривший вчера, говорит, что Pиварес казался совсем больным, когда ему принесли ужин, и ничего не ел.
But that must be nonsense; a sick man couldn't file those bars through and climb along that roof. Но это чистейший вздор! Больной человек не перепилил бы решетки и не мог бы пробраться ползком по стене.
It's not in reason." Это немыслимо!
"Does he give any account of himself?" – Он дал какие-нибудь показания?
"He is unconscious, Your Eminence." – Он еще не пришел в себя, ваше преосвященство.
"Still?" – До сих пор?
"He just half comes to himself from time to time and moans, and then goes off again." – Время от времени сознание возвращается к нему, он стонет и затем снова забывается.
"That is very strange. – Это очень странно.
What does the doctor think?" И что говорит врач?
"He doesn't know what to think. – Врач не знает, что и думать.
There is no trace of heart-disease that he can find to account for the thing; but whatever is the matter with him, it is something that must have come on suddenly, just when he had nearly managed to escape. Он не находит никаких признаков сердечной слабости, которой можно было бы объяснить состояние больного. Но как бы то ни было, ясно одно: припадок начался внезапно, когда Pиварес был уже близок к цели.
For my part, I believe he was struck down by the direct intervention of a merciful Providence." Лично я усматриваю в этом вмешательство милосердного провидения.
Montanelli frowned slightly. Монтанелли слегка нахмурился.
"What are you going to do with him?" he asked. – Что вы собираетесь с ним делать? – спросил он.
"That is a question I shall settle in a very few days. – Этот вопрос будет решен в ближайшие дни.
In the meantime I have had a good lesson. That is what comes of taking off the irons--with all due respect to Your Eminence." А пока что я получил хороший урок: кандалы сняли – и вот результаты…
"I hope," Montanelli interrupted, "that you will at least not replace the fetters while he is ill. – Надеюсь, – прервал его Монтанелли, – что больного-то вы не закуете?
A man in the condition you describe can hardly make any more attempts to escape." В таком состоянии вряд ли он сможет совершить новую попытку к бегству.
"I shall take good care he doesn't," the Governor muttered to himself as he went out. "His Eminence can go hang with his sentimental scruples for all I care. Rivarez is chained pretty tight now, and is going to stop so, ill or not." – Уж я позабочусь, чтобы этого не случилось, – пробормотал полковник, выходя от кардинала. – Пусть его преосвященство сентиментальничает сколько ему угодно, Pиварес крепко закован, и здоров он или болен, а кандалы с него я не сниму.
. . . . . * * *
"But how can it have happened? – Но как это могло случиться?
To faint away at the last moment, when everything was ready; when he was at the very gate! It's like some hideous joke." Потерять сознание в последнюю минуту, когда все было сделано, когда он подошел к двери… Это какая-то чудовищная нелепость!
"I tell you," Martini answered, "the only thing I can think of is that one of these attacks must have come on, and that he must have struggled against it as long as his strength lasted and have fainted from sheer exhaustion when he got down into the courtyard." – Единственное, что можно предположить, – сказал Мартини, – это то, что у Pивареса начался приступ его болезни. Он боролся с ней, пока хватило сил, а потом, уже спустившись во двор, потерял сознание.
Marcone knocked the ashes savagely from his pipe. Марконе яростно постучал трубкой, вытряхивая из нее пепел.
"Well. anyhow, that's the end of it; we can't do anything for him now, poor fellow." – А, да что там говорить! Все кончено, мы ничего больше не сможем для него сделать. Бедняга!
"Poor fellow!" Martini echoed, under his breath. He was beginning to realise that to him, too, the world would look empty and dismal without the Gadfly. – Бедняга! – повторил Мартини вполголоса; он вдруг понял, что без Овода и ему самому мир будет казаться пустым и мрачным.
"What does she think?" the smuggler asked, glancing towards the other end of the room, where Gemma sat alone, her hands lying idly in her lap, her eyes looking straight before her into blank nothingness. – А она что думает? – спросил контрабандист, посмотрев в другой конец комнаты, где Джемма сидела одна, сложив руки на коленях, глядя прямо перед собой невидящими глазами.
"I have not asked her; she has not spoken since I brought her the news. – Я не спрашивал. Она ничего не говорит с тех пор, как все узнала.
We had best not disturb her just yet." Лучше ее не тревожить.
She did not appear to be conscious of their presence, but they both spoke with lowered voices, as though they were looking at a corpse. Джемма словно не замечала их, но они говорили вполголоса, как будто в комнате был покойник.
After a dreary little pause, Marcone rose and put away his pipe. Прошло несколько минут томительного молчания.
"I will come back this evening," he said; but Martini stopped him with a gesture. Марконе встал и спрятал трубку в карман. – Я приду вечером, – сказал он. Но Мартини остановил его:
"Don't go yet; I want to speak to you." He dropped his voice still lower and continued in almost a whisper: "Do you believe there is really no hope?" – Не уходите, мне надо поговорить с вами. – Он понизил голос и продолжал почти шепотом: – Так вы думаете, что надежды нет?
"I don't see what hope there can be now. We can't attempt it again. – Не знаю, какая может быть надежда… О второй попытке нечего и помышлять.
Even if he were well enough to manage his part of the thing, we couldn't do our share. Если даже он выздоровеет и сделает то, что от него требуется, все равно мы бессильны.
The sentinels are all being changed, on suspicion. The Cricket won't get another chance, you may be sure." Часовых сменили, подозревают их в соучастии, и Сверчку уже не удастся нам помочь.
"Don't you think," Martini asked suddenly; "that, when he recovers, something might be done by calling off the sentinels?" – А вы не думаете, – спросил вдруг Мартини, – что, когда он будет здоров, мы сможем как-нибудь отвлечь внимание стражи?
"Calling off the sentinels? – Отвлечь внимание стражи?
What do you mean?" Как же это?
"Well, it has occurred to me that if I were to get in the Governor's way when the procession passes close by the fortress on Corpus Domini day and fire in his face, all the sentinels would come rushing to get hold of me, and some of you fellows could perhaps help Rivarez out in the confusion. – Мне пришла в голову вот какая мысль: в день Corpus Domini[90], когда процессия будет проходить мимо крепости, я загорожу полковнику дорогу и выстрелю ему в лицо, все часовые бросятся ловить меня, а вы с товарищами в это время освободите Pивареса.
It really hardly amounts to a plan; it only came into my head." Это даже еще и не план… просто у меня мелькнула такая мысль.
"I doubt whether it could be managed," Marcone answered with a very grave face. "Certainly it would want a lot of thinking out for anything to come of it. But"--he stopped and looked at Martini--"if it should be possible-- would you do it?" – Вряд ли это удастся, – медленно проговорил Марконе. – Надо, конечно, основательно все обдумать… но… – он помолчал и взглянул на Мартини, – но если это окажется возможным, вы… согласитесь выстрелить в полковника?
Martini was a reserved man at ordinary times; but this was not an ordinary time. Мартини был человек сдержанный. Но сейчас он забыл о сдержанности.
He looked straight into the smuggler's face. Его глаза встретились с глазами контрабандиста.
"Would I do it?" he repeated. "Look at her!" – Соглашусь ли я? – повторил он. – Посмотрите на нее!
There was no need for further explanations; in saying that he had said all. Других объяснений не понадобилось. Этими словами было сказано все.
Marcone turned and looked across the room. Марконе повернулся и посмотрел на Джемму.
She had not moved since their conversation began. Она не шелохнулась с тех пор, как начался этот разговор.
There was no doubt, no fear, even no grief in her face; there was nothing in it but the shadow of death. На лице ее не было ни сомнений, ни страха, ни даже страдания – на нем лежала тень смерти.
The smuggler's eyes filled with tears as he looked at her. Глаза контрабандиста наполнились слезами, когда он взглянул на нее.
"Make haste, Michele!" he said, throwing open the verandah door and looking out. "Aren't you nearly done, you two? There are a hundred and fifty things to do!" – Торопись, Микеле, – сказал Марконе, открывая дверь на веранду. – Вы оба, верно, совсем выбились из сил, а дел впереди еще много.
Michele, followed by Gino, came in from the verandah. Микеле, а за ним Джино вошли в комнату.
"I am ready now," he said. "I only want to ask the signora----" – Я готов, – сказал Микеле. – Хочу только спросить синьору…
He was moving towards her when Martini caught him by the arm. Он шагнул к Джемме, но Мартини удержал его за руку:
"Don't disturb her; she's better alone." – Не надо. Ей лучше побыть одной.
"Let her be!" Marcone added. "We shan't do any good by meddling. – Оставьте ее в покое, – прибавил Марконе. – От наших утешений проку мало.
God knows, it's hard enough on all of us; but it's worse for her, poor soul!" Видит бог, всем нам тяжело. Но ей, бедняжке, хуже всех.