THE GADFLY — Овод

Стандартный

ov Роман повествует историю молодого, наивного, влюбленного, полного идей и романтических иллюзий Артура Бертона. Он оказался обманут, оклеветан и отвергнут всеми. Он исчезает, имитировав самоубийство, и вернувшись на родину спустя 13 лет под другим именем, человеком с изуродованной внешностью, исковерканной судьбой и ожесточенным сердцем. Он предстал перед людьми, которых когда-то горячо любил и знал, насмешливым циником со звучным и хлёстким журналистским псевдонимом Овод.
























Этель Лилиан Войнич - Овод - Часть 2 - Глава 6
THE GADFLY by E. L. VOYNICH Этель Лилиан Войнич Овод
PART II. ---------- Часть вторая.
CHAPTER VI. Глава VI
GEMMA and the Gadfly walked silently along the Lung'Arno. Джемма и Овод молча шли по набережной.
His feverish talkativeness seemed to have quite spent itself; he had hardly spoken a word since they left Riccardo's door, and Gemma was heartily glad of his silence. Его потребность говорить, говорить без умолку, по-видимому, иссякла. Он не сказал почти ни слова с тех пор, как они вышли от Pиккардо, и Джемму радовало его молчание.
She always felt embarrassed in his company, and to-day more so than usual, for his strange behaviour at the committee meeting had greatly perplexed her. Ей всегда было тяжело в обществе Овода, а в этот день она чувствовала себя особенно неловко, потому что его странное поведение у Pиккардо смутило ее.
By the Uffizi palace he suddenly stopped and turned to her. У дворца Уффици он остановился и спросил;
"Are you tired?" – Вы не устали?
"No; why?" – Нет. А что?
"Nor especially busy this evening?" – И не очень заняты сегодня вечером?
"No." – Нет.
"I want to ask a favour of you; I want you to come for a walk with me." – Я прошу вас оказать мне особую милость – пойдемте гулять.
"Where to?" – Куда?
"Nowhere in particular; anywhere you like." – Да просто так, куда вы захотите.
"But what for?" – Что это вам вздумалось?
He hesitated. Овод ответил не сразу.
"I--can't tell you--at least, it's very difficult; but please come if you can." – Это не так просто объяснить. Но я вас очень прошу!
He raised his eyes suddenly from the ground, and she saw how strange their expression was. Он поднял на нее глаза. Их выражение поразило Джемму.
"There is something the matter with you," she said gently. – С вами происходит что-то странное, – мягко сказала она.
He pulled a leaf from the flower in his button-hole, and began tearing it to pieces. Овод выдернул цветок из своей бутоньерки в стал отрывать от него лепестки.
Who was it that he was so oddly like? Кого он ей напоминал?
Someone who had that same trick of the fingers and hurried, nervous gesture. Такие же нервно-торопливые движения пальцев…
"I am in trouble," he said, looking down at his hands and speaking in a hardly audible voice. "I --don't want to be alone this evening. – Мне тяжело, – сказал он едва слышно, не отводя глаз от своих рук. – Сегодня вечером я не хочу оставаться наедине с самим собой.
Will you come?" Так пойдемте?
"Yes, certainly, unless you would rather go to my lodgings." – Да, конечно. Но не лучше ли пойти ко мне?
"No; come and dine with me at a restaurant. – Нет, пообедаем в ресторане.
There's one on the Signoria. Это недалеко, на площади Синьории.
Please don't refuse, now; you've promised!" Не отказывайтесь, прошу вас, вы уже обещали!
They went into a restaurant, where he ordered dinner, but hardly touched his own share, and remained obstinately silent, crumbling the bread over the cloth, and fidgeting with the fringe of his table napkin. Они вошли в ресторан. Овод заказал обед, но сам почти не притронулся к нему, все время упорно молчал, крошил хлеб и теребил бахрому скатерти.
Gemma felt thoroughly uncomfortable, and began to wish she had refused to come; the silence was growing awkward; yet she could not begin to make small-talk with a person who seemed to have forgotten her presence. Джемма чувствовала себя очень неловко и начинала жалеть, что согласилась пойти с ним. Молчание становилось тягостным, но ей не хотелось говорить о пустяках с человеком, который, судя по всему, забыл о ее присутствии.
At last he looked up and said abruptly: Наконец, он поднял на нее глаза и сказал:
"Would you like to see the variety show?" – Хотите посмотреть представление в цирке?
She stared at him in astonishment. Джемма удивленно взглянула на него.
What had he got into his head about variety shows? Дался ему этот цирк!
"Have you ever seen one?" he asked before she had time to speak. – Видали вы когда-нибудь такие представления? – спросил он, раньше чем она успела ответить.
"No; I don't think so. – Нет, не видала.
I didn't suppose they were interesting." Меня они не интересовали.
"They are very interesting. – Напрасно. Это очень интересно.
I don't think anyone can study the life of the people without seeing them. Мне кажется, невозможно изучить жизнь народа, не видя таких представлений.
Let us go back to the Porta alla Croce." Давайте вернемся назад, на Порта-алла-Кроче.
When they arrived the mountebanks had set up their tent beside the town gate, and an abominable scraping of fiddles and banging of drums announced that the performance had begun. Бродячий цирк раскинул свой балаган за городскими воротами. Когда Овод и Джемма подошли к нему, невыносимый визг скрипок и барабанный бой возвестили о том, что представление началось.
The entertainment was of the roughest kind. Оно было весьма примитивно.
A few clowns, harlequins, and acrobats, a circus-rider jumping through hoops, the painted columbine, and the hunchback performing various dull and foolish antics, represented the entire force of the company. Вся труппа состояла из нескольких клоунов, арлекинов и акробатов, одного наездника, прыгавшего сквозь обручи, накрашенной коломбины и горбуна, забавлявшего публику своими глупыми ужимками.
The jokes were not, on the whole, coarse or offensive; but they were very tame and stale, and there was a depressing flatness about the whole thing. Остроты не оскорбляли уха грубостью, но были избиты и плоски. Отпечаток пошлости лежал здесь на всем.
The audience laughed and clapped from their innate Tuscan courtesy; but the only part which they seemed really to enjoy was the performance of the hunchback, in which Gemma could find nothing either witty or skilful. Публика со свойственной тосканцам вежливостью смеялась и аплодировала; но больше всего ее веселили выходки горбуна, в которых Джемма не находила ничего остроумного и забавного.
It was merely a series of grotesque and hideous contortions, which the spectators mimicked, holding up children on their shoulders that the little ones might see the "ugly man." Это было просто грубое и безобразное кривляние. Зрители передразнивали его и, поднимая детей на плечи, показывали им «уродца».
"Signor Rivarez, do you really think this attractive?" said Gemma, turning to the Gadfly, who was standing beside her, his arm round one of the wooden posts of the tent. "It seems to me----" – Синьор Pиварес, неужели вам это нравится? – спросила Джемма, оборачиваясь к Оводу, который стоял, прислонившись к деревянной подпорке. – По-моему…
She broke off and remained looking at him silently. Джемма не договорила.
Except when she had stood with Montanelli at the garden gate in Leghorn, she had never seen a human face express such fathomless, hopeless misery. Ни разу в жизни, разве только когда она стояла с Монтанелли у калитки сада в Ливорно, не приходилось ей видеть такого безграничного, безысходного страдания на человеческом лице.
She thought of Dante's hell as she watched him. «Дантов ад», – мелькнуло у нее в мыслях.
Presently the hunchback, receiving a kick from one of the clowns, turned a somersault and tumbled in a grotesque heap outside the ring. Но вот горбун, получив пинок от одного из клоунов, сделал сальто и кубарем выкатился с арены.
A dialogue between two clowns began, and the Gadfly seemed to wake out of a dream. Начался диалог между двумя клоунами, и Овод выпрямился, точно проснувшись.
"Shall we go?" he asked; "or would you like to see more?" – Пойдемте, – сказал он. – Или вы хотите остаться?
"I would rather go." – Нет, давайте уйдем.
They left the tent, and walked across the dark green to the river. Они вышли из балагана и по зеленой лужайке пошли к реке.
For a few moments neither spoke. Несколько минут оба молчали.
"What did you think of the show?" the Gadfly asked presently. – Ну, как вам понравилось представление? – спросил Овод.
"I thought it rather a dreary business; and part of it seemed to me positively unpleasant." – Довольно грустное зрелище, а подчас просто неприятное.
"Which part?" – Что же именно вам показалось неприятным?
"Well, all those grimaces and contortions. – Да все эти гримасы и кривляния.
They are simply ugly; there is nothing clever about them." Они просто безобразны. В них нет ничего остроумного.
"Do you mean the hunchback's performance?" – Вы говорите о горбуне?
Remembering his peculiar sensitiveness on the subject of his own physical defects, she had avoided mentioning this particular bit of the entertainment; but now that he had touched upon the subject himself, she answered: Помня, с какой болезненной чувствительностью Овод относится к своим физическим недостаткам, Джемма меньше всего хотела касаться этой части представления. Но он сам заговорил о горбуне, и она подтвердила:
"Yes; I did not like that part at all." – Да, горбун мне совсем не понравился.
"That was the part the people enjoyed most." – А ведь он забавлял публику больше всех.
"I dare say; and that is just the worst thing about it." – Об этом остается только пожалеть.
"Because it was inartistic?" – Почему? Не потому ли, что его выходки антихудожественны?
"N-no; it was all inartistic. I meant--because it was cruel." – Там все антихудожественно, а эта жестокость…
He smiled. Он улыбнулся:
"Cruel? – Жестокость?
Do you mean to the hunchback?" По отношению к горбуну?
"I mean---- Of course the man himself was quite indifferent; no doubt, it is to him just a way of getting a living, like the circus-rider's way or the columbine's. – Да… Сам он, конечно, относится к этому совершенно спокойно. Для него кривляния – такой же способ зарабатывать кусок хлеба, как прыжки для наездника и роль коломбины для актрисы.
But the thing makes one feel unhappy. Но когда смотришь на этого горбуна, становится тяжело на душе.
It is humiliating; it is the degradation of a human being." Его роль унизительна – это насмешка над человеческим достоинством.
"He probably is not any more degraded than he was to start with. – Вряд ли арена так принижает чувство собственного достоинства.
Most of us are degraded in one way or another." Большинство из нас чем-то унижены.
"Yes; but this--I dare say you will think it an absurd prejudice; but a human body, to me, is a sacred thing; I don't like to see it treated irreverently and made hideous." – Да, но здесь… Вам это покажется, может быть, нелепым предрассудком, но для меня человеческое тело священно. Я не выношу, когда над ним издеваются и намеренно уродуют его.
"And a human soul?" – Человеческое тело?.. А душа?
He had stopped short, and was standing with one hand on the stone balustrade of the embankment, looking straight at her. Овод остановился и, опершись о каменный парапет набережной, посмотрел Джемме прямо в глаза.
"A soul?" she repeated, stopping in her turn to look at him in wonder. – Душа? – повторила она, тоже останавливаясь и с удивлением глядя на него.
He flung out both hands with a sudden, passionate gesture. Он вскинул руки с неожиданной горячностью:
"Has it never occurred to you that that miserable clown may have a soul--a living, struggling, human soul, tied down into that crooked hulk of a body and forced to slave for it? – Неужели вам никогда не приходило в голову, что у этого жалкого клоуна есть душа, живая, борющаяся человеческая душа, запрятанная в это скрюченное тело, душа, которая служит ему, как рабыня?
You that are so tender-hearted to everything--you that pity the body in its fool's dress and bells--have you never thought of the wretched soul that has not even motley to cover its horrible nakedness? Вы, такая отзывчивая, жалеете тело в дурацкой одежде с колокольчиками, а подумали ли вы когда-нибудь о несчастной душе, у которой нет даже этих пестрых тряпок, чтобы прикрыть свою страшную наготу?
Think of it shivering with cold, stilled with shame and misery, before all those people--feeling their jeers that cut like a whip--their laughter, that burns like red-hot iron on the bare flesh! Подумайте, как она дрожит от холода, как на глазах у всех ее душит стыд, как терзает ее, точно бич, этот смех, как жжет он ее, точно раскаленное железо!
Think of it looking round--so helpless before them all--for the mountains that will not fall on it--for the rocks that have not the heart to cover it--envying the rats that can creep into some hole in the earth and hide; and remember that a soul is dumb--it has no voice to cry out--it must endure, and endure, and endure. Oh! I'm talking nonsense! Why on earth don't you laugh? Подумайте, как оно беспомощно озирается вокруг на горы, которые не хотят обрушиться на нее, на камни, которые не хотят ее прикрыть; она завидует даже крысам, потому что те могут заползти в нору и спрятаться там. И вспомните еще, что ведь душа немая, у нее нет голоса, она не может кричать. Она должна терпеть, терпеть и терпеть… Впрочем, я говорю глупости… Почему же вы не смеетесь?
You have no sense of humour!" У вас нет чувства юмора!
Slowly and in dead silence she turned and walked on along the river side. Джемма медленно повернулась и молча пошла по набережной.
During the whole evening it had not once occurred to her to connect his trouble, whatever it might be, with the variety show; and now that some dim picture of his inner life had been revealed to her by this sudden outburst, she could not find, in her overwhelming pity for him, one word to say. За весь этот вечер ей ни разу не пришло в голову, что волнение Овода может иметь связь с бродячим цирком, и теперь, когда эта внезапная вспышка озарила его внутреннюю жизнь, она не могла найти ни слова утешения, хотя сердце ее было переполнено жалостью к нему.
He walked on beside her, with his head turned away, and looked into the water. Он шел рядом с ней, глядя на воду.
"I want you, please, to understand," he began suddenly, turning to her with a defiant air, "that everything I have just been saying to you is pure imagination. – Помните, прошу вас, – заговорил он вдруг, вызывающе посмотрев на нее, – все то, что я сейчас говорил, – это просто фантазия.
I'm rather given to romancing, but I don't like people to take it seriously." Я иной раз даю себе волю, но не люблю, когда мои фантазии принимают всерьез.
She made no answer, and they walked on in silence. Джемма ничего не ответила. Они молча продолжали путь.
As they passed by the gateway of the Uffizi, he crossed the road and stooped down over a dark bundle that was lying against the railings. У дворца Уффици Овод вдруг быстро перешел дорогу и нагнулся над темным комком, лежавшим у решетки.
"What is the matter, little one?" he asked, more gently than she had ever heard him speak. "Why don't you go home?" – Что с тобой, малыш? – спросил он с такой нежностью в голосе, какой Джемма у него еще не слышала. – Почему ты не идешь домой?
The bundle moved, and answered something in a low, moaning voice. Комок зашевелился, послышался тихий стон.
Gemma came across to look, and saw a child of about six years old, ragged and dirty, crouching on the pavement like a frightened animal. Джемма подошла и увидела ребенка лет шести, оборванного и грязного, который жался к решетке, как испуганный зверек.
The Gadfly was bending down with his hand on the unkempt head. Овод стоял, наклонившись над ним, и гладил его по растрепанным волосам.
"What is it?" he said, stooping lower to catch the unintelligible answer. "You ought to go home to bed; little boys have no business out of doors at night; you'll be quite frozen! – Что случилось? – повторил он, нагибаясь еще ниже, чтобы расслышать невнятный ответ. – Нужно идти домой, в постель. Маленьким детям не место ночью на – улице. Ты замерзнешь.
Give me your hand and jump up like a man! Дай руку, вставай!
Where do you live?" Где ты живешь?
He took the child's arm to raise him. The result was a sharp scream and a quick shrinking away. Он взял ребенка за руку, но тот пронзительно вскрикнул и опять упал на землю.
"Why, what is it?" the Gadfly asked, kneeling down on the pavement. "Ah! Signora, look here!" – Ну что, что с тобой? – Овод опустился рядом с ним на колени. – Ах, синьора, взгляните!
The child's shoulder and jacket were covered with blood. Плечо у мальчика было все в крови.
"Tell me what has happened?" the Gadfly went on caressingly. "It wasn't a fall, was it? – Скажи мне, что с тобой? – ласково продолжал Овод. – Ты упал?..
No? Нет?
Someone's been beating you? Кто-нибудь побил тебя?..
I thought so! Я так и думал.
Who was it?" Кто же это?
"My uncle." – Дядя.
"Ah, yes! And when was it?" – Когда?
"This morning. – Сегодня утром.
He was drunk, and I--I----" Он был пьяный, а я… я…
"And you got in his way--was that it? – А ты попался ему под руку. Да?
You shouldn't get in people's way when they are drunk, little man; they don't like it. Не нужно попадаться под руку пьяным, дружок!
What shall we do with this poor mite, signora? Они этого не любят… Что же мы будем делать с этим малышом, синьора?
Come here to the light, sonny, and let me look at that shoulder. Ну, иди на свет, сынок, дай я посмотрю твое плечо.
Put your arm round my neck; I won't hurt you. There we are!" Обними меня за шею, не бойся… Ну, вот так.
He lifted the boy in his arms, and, carrying him across the street, set him down on the wide stone balustrade. Он взял мальчика на руки и, перенеся его через улицу, посадил на широкий каменный парапет.
Then, taking out a pocket-knife, he deftly ripped up the torn sleeve, supporting the child's head against his breast, while Gemma held the injured arm. Потом вынул из кармана нож и ловко отрезал разорванный рукав, прислонив голову ребенка к своей груди; Джемма поддерживала поврежденную руку.
The shoulder was badly bruised and grazed, and there was a deep gash on the arm. Плечо было все в синяках и ссадинах, повыше локтя – глубокая рана.
"That's an ugly cut to give a mite like you," said the Gadfly, fastening his handkerchief round the wound to prevent the jacket from rubbing against it. "What did he do it with?" – Досталось тебе, малыш! – сказал Овод, перевязывая ему рану носовым платком, чтобы она не загрязнилась от куртки. – Чем это он ударил?
"The shovel. – Лопатой.
I went to ask him to give me a soldo to get some polenta at the corner shop, and he hit me with the shovel." Я попросил у него сольдо[69], хотел купить в лавке, на углу, немножко поленты[70], а он ударил меня лопатой.
The Gadfly shuddered. Овод вздрогнул.
"Ah!" he said softly, "that hurts; doesn't it, little one?" – Да, – сказал он мягко, – это очень больно.
"He hit me with the shovel--and I ran away-- I ran away--because he hit me." – Он ударил меня лопатой, и я… я убежал…
"And you've been wandering about ever since, without any dinner?" – И все это время бродил по улицам голодный?
Instead of answering, the child began to sob violently. Вместо ответа ребенок зарыдал.
The Gadfly lifted him off the balustrade. Овод снял его с парапета.
"There, there! – Ну, не плачь, не плачь!
We'll soon set all that straight. Сейчас мы все уладим.
I wonder if we can get a cab anywhere. Как бы только достать коляску?
I'm afraid they'll all be waiting by the theatre; there's a grand performance going on to-night. Они, наверно, все у театра – там сегодня большой съезд.
I am sorry to drag you about so, signora; but----" Мне совестно таскать вас за собой, синьора, но…
"I would rather come with you. – Я непременно пойду с вами.
You may want help. Моя помощь может понадобиться.
Do you think you can carry him so far? Вы донесете его?
Isn't he very heavy?" Не тяжело?
"Oh, I can manage, thank you." – Ничего, донесу, не беспокойтесь.
At the theatre door they found only a few cabs waiting, and these were all engaged. У театра стояло несколько извозчичьих колясок, но все они были заняты.
The performance was over, and most of the audience had gone. Спектакль кончился, и большинство публики уже разошлось.
Zita's name was printed in large letters on the wall-placards; she had been dancing in the ballet. На афишах у подъезда крупными буквами было напечатано имя Зиты. Она танцевала в тот вечер.
Asking Gemma to wait for him a moment, the Gadfly went round to the performers' entrance, and spoke to an attendant. Попросив Джемму подождать минуту, Овод подошел к актерскому входу и обратился к служителю:
"Has Mme. Reni gone yet?" – Мадам Pени уехала?
"No, sir," the man answered, staring blankly at the spectacle of a well-dressed gentleman carrying a ragged street child in his arms, – Нет, сударь, – ответил тот, глядя во все глаза на хорошо одетого господина с оборванным уличным мальчишкой на руках. – Мадам Pени сейчас выйдет.
"Mme. Reni is just coming out, I think; her carriage is waiting for her. Yes; there she comes." Ее ждет коляска… Да вот и она сама.
Zita descended the stairs, leaning on the arm of a young cavalry officer. Зита спускалась по ступенькам под руку с молодым кавалерийским офицером.
She looked superbly handsome, with an opera cloak of flame-coloured velvet thrown over her evening dress, and a great fan of ostrich plumes hanging from her waist. Она была ослепительно хороша в огненно-красном бархатном манто, накинутом поверх вечернего платья, у пояса которого висел веер из страусовых перьев.
In the entry she stopped short, and, drawing her hand away from the officer's arm, approached the Gadfly in amazement. Цыганка остановилась в дверях и, бросив кавалера, быстро подошла к Оводу.
"Felice!" she exclaimed under her breath, "what HAVE you got there?" – Феличе! – вполголоса сказала она. – Что это у вас такое?
"I have picked up this child in the street. – Я подобрал этого ребенка на улице.
It is hurt and starving; and I want to get it home as quickly as possible. Он весь избит и голоден. Надо как можно скорее отвезти его ко мне домой.
There is not a cab to be got anywhere, so I want to have your carriage." Свободных колясок нет, уступите мне вашу.
"Felice! you are not going to take a horrid beggar-child into your rooms! – Феличе! Неужели вы собираетесь взять этого оборвыша к себе?
Send for a policeman, and let him carry it to the Refuge or whatever is the proper place for it. Позовите полицейского, и пусть он отнесет его в приют или еще куда-нибудь.
You can't have all the paupers in the town----" Нельзя же собирать у себя нищих со всего города!
"It is hurt," the Gadfly repeated; "it can go to the Refuge to-morrow, if necessary, but I must see to the child first and give it some food." – Pебенка избили, – повторил Овод. – В приют его можно отправить и завтра, если это понадобится, а сейчас ему нужно сделать перевязку, его надо накормить.
Zita made a little grimace of disgust. Зита брезгливо поморщилась:
"You've got its head right against your shirt! – Смотрите! Он прислонился к вам головой.
How CAN you? Как вы это терпите?
It is dirty!" Такая грязь!
The Gadfly looked up with a sudden flash of anger. Овод сверкнул на нее глазами.
"It is hungry," he said fiercely. "You don't know what that means, do you?" – Pебенок голоден! – с яростью проговорил он. – Вы, верно, не понимаете, что это значит!
"Signer Rivarez," interposed Gemma, coming forward, "my lodgings are quite close. – Синьор Pиварес, – сказала Джемма, подходя к ним, – моя квартира тут близко.
Let us take the child in there. Then, if you cannot find a vettura, I will manage to put it up for the night." Отнесем ребенка ко мне, и если вы не найдете коляски, я оставлю его у себя на ночь.
He turned round quickly. Овод быстро повернулся к ней:
"You don't mind?" – Вы не побрезгаете им?
"Of course not. Good-night, Mme. Reni!" – Pазумеется, нет… Прощайте, мадам Pени.
The gipsy, with a stiff bow and an angry shrug of her shoulders, took her officer's arm again, and, gathering up the train of her dress, swept past them to the contested carriage. Цыганка сухо кивнула, передернула плечами, взяла офицера под руку и, подобрав шлейф, величественно проплыла мимо них к коляске, которую у нее собирались отнять.
"I will send it back to fetch you and the child, if you like, M. Rivarez," she said, pausing on the doorstep. – Синьор Pиварес, если хотите, я пришлю экипаж за вами и за ребенком, – бросила она Оводу через плечо.
"Very well; I will give the address." – Хорошо.
He came out on to the pavement, gave the address to the driver, and walked back to Gemma with his burden. Я скажу куда. – Он подошел к краю тротуара, дал извозчику адрес и вернулся со своей ношей к Джемме.
Katie was waiting up for her mistress; and, on hearing what had happened, ran for warm water and other necessaries. Кэтти ждала хозяйку и, узнав о случившемся, побежала за горячей водой и всем, что нужно для перевязки.
Placing the child on a chair, the Gadfly knelt down beside him, and, deftly slipping off the ragged clothing, bathed and bandaged the wound with tender, skilful hands. Овод усадил ребенка на стул, опустился рядом с ним на колени и, быстро сняв с него лохмотья, очень осторожно и ловко промыл и перевязал его рану.
He had just finished washing the boy, and was wrapping him in a warm blanket, when Gemma came in with a tray in her hands. Когда Джемма вошла в комнату с подносом в руках, он уже успел искупать ребенка и завертывал его в теплое одеяло.
"Is your patient ready for his supper?" she asked, smiling at the strange little figure. "I have been cooking it for him." – Можно теперь покормить нашего пациента? – спросила она, улыбаясь. – Я приготовила для него ужин.
The Gadfly stood up and rolled the dirty rags together. Овод поднялся, собрал с полу грязные лохмотья.
"I'm afraid we have made a terrible mess in your room," he said. "As for these, they had better go straight into the fire, and I will buy him some new clothes to-morrow. – Какой мы тут наделали беспорядок! – сказал он. – Это надо сжечь, а завтра я куплю ему новое платье.
Have you any brandy in the house, signora? Нет ли у вас коньяку, синьора?
I think he ought to have a little. Хорошо бы дать бедняжке несколько глотков.
I will just wash my hands, if you will allow me." Я же, если позволите, пойду вымыть руки.
When the child had finished his supper, he immediately went to sleep in the Gadfly's arms, with his rough head against the white shirt-front. Поев, ребенок тут же заснул на коленях у Овода, прислонившись головой к его белоснежной сорочке.
Gemma, who had been helping Katie to set the disordered room tidy again, sat down at the table. Джемма помогла Кэтти прибрать комнату и снова села к столу.
"Signor Rivarez, you must take something before you go home--you had hardly any dinner, and it's very late." – Синьор Pиварес, вам надо поесть перед уходом. Вы не притронулись к обеду, а теперь очень поздно.
"I should like a cup of tea in the English fashion, if you have it. – Я с удовольствием выпил бы чашку чаю.
I'm sorry to keep you up so late." Но мне совестно беспокоить вас в такой поздний час.
"Oh! that doesn't matter. – Какие пустяки!
Put the child down on the sofa; he will tire you. Положите ребенка на диван, ведь его тяжело держать.
Wait a minute; I will just lay a sheet over the cushions. What are you going to do with him?" Подождите только, я покрою подушку простыней… Что же вы думаете делать с ним?
"To-morrow? – Завтра?
Find out whether he has any other relations except that drunken brute; and if not, I suppose I must follow Mme. Поищу, нет ли у него других родственников, кроме этого пьяного скота.
Reni's advice, and take him to the Refuge. Если нет, то придется последовать совету мадам Pени и отдать его в приют.
Perhaps the kindest thing to do would be to put a stone round his neck and pitch him into the river there; but that would expose me to unpleasant consequences. Fast asleep! А правильнее всего было бы привязать ему камень на шею и бросить в воду. Но это грозит неприятными последствиями для меня… Спит крепким сном!
What an odd little lump of ill-luck you are, you mite--not half as capable of defending yourself as a stray cat!" Эх, бедняга! Ведь он беззащитней котенка!
When Katie brought in the tea-tray, the boy opened his eyes and sat up with a bewildered air. Когда Кэтти принесла поднос с чаем, мальчик открыл глаза и стал с удивлением оглядываться по сторонам.
Recognizing the Gadfly, whom he already regarded as his natural protector, he wriggled off the sofa, and, much encumbered by the folds of his blanket, came up to nestle against him. Увидев своего покровителя, он сполз с дивана и, путаясь в складках одеяла, заковылял к нему.
He was by now sufficiently revived to be inquisitive; and, pointing to the mutilated left hand, in which the Gadfly was holding a piece of cake, asked: Малыш настолько оправился, что в нем проснулось любопытство; указывая на обезображенную левую руку, в которой Овод держал кусок пирожного, он спросил:
"What's that?" – Что это?
"That? – Это?
Cake; do you want some? Пирожное.
I think you've had enough for now. Тебе тоже захотелось?..
Wait till to-morrow, little man." Нет, на сегодня довольно. Подожди до завтра!
"No--that!" He stretched out his hand and touched the stumps of the amputated fingers and the great scar on the wrist. – Нет, это! – Мальчик протянул руку и дотронулся до обрубков пальцев и большого шрама на кисти Овода.
The Gadfly put down his cake. Овод положил пирожное на стол.
"Oh, that! – Ах, вот о чем ты спрашиваешь!
It's the same sort of thing as what you have on your shoulder--a hit I got from someone stronger than I was." То же, что у тебя на плече. Это сделал один человек, который был сильнее меня.
"Didn't it hurt awfully?" – Тебе было очень больно?
"Oh, I don't know--not more than other things. – Не помню. Не больнее, чем многое другое.
There, now, go to sleep again; you have no business asking questions at this time of night." Ну, а теперь отправляйся спать, сейчас уже поздно.
When the carriage arrived the boy was again asleep; and the Gadfly, without awaking him, lifted him gently and carried him out on to the stairs. Когда коляска приехала, мальчик спал, и Овод осторожно, стараясь не разбудить, взял его на руки и снес вниз.
"You have been a sort of ministering angel to me to-day," he said to Gemma, pausing at the door. "But I suppose that need not prevent us from quarrelling to our heart's content in future." – Вы были сегодня моим добрым ангелом, – сказал он Джемме, останавливаясь у дверей, – но, конечно, это не помешает нам ссориться в будущем.
"I have no desire to quarrel with anyone." – Я совершенно не желаю ссориться с кем бы то ни было…
"Ah! but I have. – А я желаю!
Life would be unendurable without quarrels. Жизнь была бы невыносима без ссор.
A good quarrel is the salt of the earth; it's better than a variety show!" Добрая ссора – соль земли. Это даже лучше представлений в цирке.
And with that he went downstairs, laughing softly to himself, with the sleeping child in his arms. Он тихо рассмеялся и сошел с лестницы, неся на руках спящего ребенка.