THE GADFLY — Овод

Стандартный

ov Роман повествует историю молодого, наивного, влюбленного, полного идей и романтических иллюзий Артура Бертона. Он оказался обманут, оклеветан и отвергнут всеми. Он исчезает, имитировав самоубийство, и вернувшись на родину спустя 13 лет под другим именем, человеком с изуродованной внешностью, исковерканной судьбой и ожесточенным сердцем. Он предстал перед людьми, которых когда-то горячо любил и знал, насмешливым циником со звучным и хлёстким журналистским псевдонимом Овод.
























Этель Лилиан Войнич - Овод - Часть 2 - Глава 11
THE GADFLY by E. L. VOYNICH Этель Лилиан Войнич Овод
PART II. ---------- Часть вторая.
CHAPTER XI. Глава XI
"BUT c-c-can't I meet him somewhere in the hills? – А не м-могу ли я встретиться с ним где-нибудь в горах?
Brisighella is a risky place for me." В Бризигелле опасно.
"Every inch of ground in the Romagna is risky for you; but just at this moment Brisighella is safer for you than any other place." – Каждая пядь земли в Доманье опасна для вас, но сейчас Бризигелла – самое надежное место.
"Why?" – Почему?
"I'll tell you in a minute. Don't let that man with the blue jacket see your face; he's dangerous. – А вот почему… Не поворачивайтесь лицом к этому человеку в синей куртке: он опасный субъект… Да, буря была страшная.
Yes; it was a terrible storm; I don't remember to have seen the vines so bad for a long time." Я такой и не помню. Виноградники-то как побило!
The Gadfly spread his arms on the table, and laid his face upon them, like a man overcome with fatigue or wine; and the dangerous new-comer in the blue jacket, glancing swiftly round, saw only two farmers discussing their crops over a flask of wine and a sleepy mountaineer with his head on the table. Овод положил руки на стол и уткнулся в них головой, как человек, изнемогающий от усталости или выпивший лишнее. Окинув быстрым взглядом комнату, «опасный субъект» в синей куртке увидел лишь двоих крестьян, толкующих об урожае за бутылкой вина, да сонного горца, опустившего голову на стол.
It was the usual sort of thing to see in little places like Marradi; and the owner of the blue jacket apparently made up his mind that nothing could be gained by listening; for he drank his wine at a gulp and sauntered into the outer room. Такую картину можно было часто наблюдать в кабачках маленьких деревушек, подобных Марради, и обладатель синей куртки, решив, по-видимому, что здесь ничего интересного не услышишь, выпил залпом свое вино и перекочевал в другую комнату, первую с улицы.
There he stood leaning on the counter and gossiping lazily with the landlord, glancing every now and then out of the corner of one eye through the open door, beyond which sat the three figures at the table. Опершись о прилавок и лениво болтая с хозяином, он поглядывал время от времени через открытую дверь туда, где те трое сидели за столом.
The two farmers went on sipping their wine and discussing the weather in the local dialect, and the Gadfly snored like a man whose conscience is sound. Крестьяне продолжали потягивать вино и толковали о погоде на местном наречии, а Овод храпел, как человек, совесть которого чиста.
At last the spy seemed to make up his mind that there was nothing in the wine-shop worth further waste of his time. Наконец сыщик убедился, что в кабачке нет ничего такого, из-за чего стоило бы терять время.
He paid his reckoning, and, lounging out of the house, sauntered away down the narrow street. Он уплатил, сколько с него приходилось, вышел ленивой походкой из кабачка и медленно побрел по узкой улице.
The Gadfly, yawning and stretching, lifted himself up and sleepily rubbed the sleeve of his linen blouse across his eyes. Овод поднял голову, зевнул, потянулся и протер глаза рукавом полотняной блузы.
"Pretty sharp practice that," he said, pulling a clasp-knife out of his pocket and cutting off a chunk from the rye-loaf on the table. "Have they been worrying you much lately, Michele?" – Недурно у них налажена слежка, – сказал он и, вытащив из кармана складной нож, отрезал от лежавшего на столе каравая ломоть хлеба. – Очень они вас донимают, Микеле?
"They've been worse than mosquitos in August. – Хуже, чем комары в августе.
There's no getting a minute's peace; wherever one goes, there's always a spy hanging about. Просто ни минуты покоя не дают. Куда ни придешь, всюду сыщики.
Even right up in the hills, where they used to be so shy about venturing, they have taken to coming in bands of three or four--haven't they, Gino? Даже в горах, где их раньше и не видывали, теперь то и дело встречаешь группы по три-четыре человека… Верно, Джино?..
That's why we arranged for you to meet Domenichino in the town." Потому-то мы и устроили так, чтобы вы встретились с Доминикино в городе.
"Yes; but why Brisighella? – Да, но почему именно в Бризигелле?
A frontier town is always full of spies." Пограничные города всегда полны сыщиков.
"Brisighella just now is a capital place. – Лучше Бризигеллы ничего не придумаешь.
It's swarming with pilgrims from all parts of the country." Она кишит богомольцами со всех концов страны.
"But it's not on the way to anywhere." – Но Бризигелла им совсем не по пути.
"It's not far out of the way to Rome, and many of the Easter Pilgrims are going round to hear Mass there." – Она недалеко от дороги в Pим, и многие паломники делают небольшой крюк, чтобы послушать там обедню.
"I d-d-didn't know there was anything special in Brisighella." – Я не знал, что в Бризигелле есть к-какие-то достопримечательности.
"There's the Cardinal. – А кардинал?
Don't you remember his going to Florence to preach last December? Помните, он приезжал во Флоренцию в октябре прошлого года?
It's that same Cardinal Montanelli. Так это здешний кардинал Монтанелли.
They say he made a great sensation." Говорят, он произвел на всех вас большое впечатление.
"I dare say; I don't go to hear sermons." – Весьма вероятно. Но я не хожу слушать проповеди.
"Well, he has the reputation of being a saint, you see." – Его считают святым.
"How does he manage that?" – Почему же у него такая слава?
"I don't know. – Не знаю.
I suppose it's because he gives away all his income, and lives like a parish priest with four or five hundred scudi a year." Может, потому, что он раздает все, что получает, и живет, как приходский священник, на четыреста – пятьсот скудо в год.
"Ah!" interposed the man called Gino; "but it's more than that. He doesn't only give away money; he spends his whole life in looking after the poor, and seeing the sick are properly treated, and hearing complaints and grievances from morning till night. – Мало того, – вступил в разговор тот, которого звали Джино, – кардинал не только оделяет всех деньгами – он все свое время отдает бедным, следит, чтобы за больными был хороший уход, выслушивает с утра до ночи жалобы и просьбы.
I'm no fonder of priests than you are, Michele, but Monsignor Montanelli is not like other Cardinals." Я не больше твоего люблю попов, Микеле, но монсеньер Монтанелли не похож на других кардиналов.
"Oh, I dare say he's more fool than knave!" said Michele. "Anyhow, the people are mad after him, and the last new freak is for the pilgrims to go round that way to ask his blessing. – Да, он скорее блаженный, чем плут! – сказал Микеле. – Но как бы там ни было, а народ от него без ума, и в последнее время у паломников вошло в обычай заходить в Бризигеллу, чтобы получить его благословение.
Domenichino thought of going as a pedlar, with a basket of cheap crosses and rosaries. Доминикино думает идти туда разносчиком с корзиной дешевых крестов и четок.
The people like to buy those things and ask the Cardinal to touch them; then they put them round their babies' necks to keep off the evil eye." Люди охотно покупают эти вещи и просят кардинала прикоснуться к ним. А потом вешают их на шею своим детям от дурного глаза.
"Wait a minute. – Подождите минутку… Как же мне идти?
How am I to go--as a pilgrim? Под видом паломника?
This make-up suits me p-pretty well, I think; but it w-won't do for me to show myself in Brisighella in the same character that I had here; it would be ev-v-vidence against you if I get taken." Мой теперешний костюм мне очень нравится, но я знаю, что п-показываться в Бризигелле в том же самом обличье, как и здесь, нельзя. Если меня схватят, это б-будет уликой против вас.
"You won't get taken; we have a splendid disguise for you, with a passport and all complete." – Никто вас не схватит. Мы припасли вам костюм, паспорт и все, что требуется.
"What is it?" – Какой же это костюм?
"An old Spanish pilgrim--a repentant brigand from the Sierras. – Старика богомольца из Испании – покаявшегося убийцы.
He fell ill in Ancona last year, and one of our friends took him on board a trading-vessel out of charity, and set him down in Venice, where he had friends, and he left his papers with us to show his gratitude. В прошлом году в Анколе он заболел, и один из наших товарищей взял его из сострадания к себе на торговое судно, а потом высадил в Венеции, где у старика были друзья. В знак благодарности он оставил нам свои бумаги.
They will just do for you." Теперь они вам пригодятся.
"A repentant b-b-brigand? – П-покаявшийся убийца?
But w-what about the police?" Как же быть с п-полицией?
"Oh, that's all right! – С этой стороны все обстоит благополучно.
He finished his term of the galleys some years ago, and has been going about to Jerusalem and all sorts of places saving his soul ever since. Старик отбыл свой срок каторги несколько лет тому назад и с тех пор ходит по святым местам, спасает душу.
He killed his son by mistake for somebody else, and gave himself up to the police in a fit of remorse." Он убил своего сына по ошибке, вместо кого-то другого, и сам отдался в руки полиции.
"Was he quite old?" – Он совсем старый?
"Yes; but a white beard and wig will set that right, and the description suits you to perfection in every other respect. – Да, но седой парик и седая борода состарят и вас, а все остальные его приметы точка в точку совпадают с вашими.
He was an old soldier, with a lame foot and a sabre-cut across the face like yours; and then his being a Spaniard, too-- you see, if you meet any Spanish pilgrims, you can talk to them all right." Он отставной солдат, хромает, на лице шрам, как у вас, по национальности испанец; если вам попадутся испанцы, вы сумеете объясниться с ними.
"Where am I to meet Domenichino?" – Где же мы встретимся с Доминикино?
"You join the pilgrims at the cross-road that we will show you on the map, saying you had lost your way in the hills. – Вы примкнете к паломникам на перекрестке, который мы укажем вам на карте, и скажете им, что заблудились в горах.
Then, when you reach the town, you go with the rest of them into the marketplace, in front of the Cardinal's palace." А в городе идите вместе с толпой на рыночную площадь, что против дворца кардинала.
"Oh, he manages to live in a p-palace, then, in s-spite of being a saint?" – Так он, значит, живет в-во дворце, н-несмотря на всю свою святость?
"He lives in one wing of it, and has turned the rest into a hospital. Well, you all wait there for him to come out and give his benediction, and Domenichino will come up with his basket and say: – Кардинал занимает одно крыло, остальная часть отведена под больницу… Дождитесь, когда он выйдет и даст благословение паломникам; в эту минуту появится Доминикино со своей корзинкой и скажет вам:
"Are you one of the pilgrims, father?" and you answer: «Вы паломник, отец мой?» А вы ответите ему:
'I am a miserable sinner.' «Я несчастный грешник».
Then he puts down his basket and wipes his face with his sleeve, and you offer him six soldi for a rosary." Тогда он поставит корзинку наземь и утрет лицо рукавом, а вы предложите ему шесть сольдо за четки.
"Then, of course, he arranges where we can talk?" – Там и условимся, где можно поговорить?
"Yes; he will have plenty of time to give you the address of the meeting-place while the people are gaping at Montanelli. – Да, пока народ будет глазеть на кардинала, он успеет назначить вам место встречи.
That was our plan; but if you don't like it, we can let Domenichino know and arrange something else." Таков был наш план, но, если он вам не нравится, мы можем предупредить Доминикино и устроить дело иначе.
"No; it will do; only see that the beard and wig look natural." – Нет, нет, план хорош. Смотрите только, чтобы борода и парик выглядели естественно.
. . . . . * * *
"Are you one of the pilgrims, father?" – Вы паломник, отец мой?
The Gadfly, sitting on the steps of the episcopal palace, looked up from under his ragged white locks, and gave the password in a husky, trembling voice, with a strong foreign accent. Овод, сидевший на ступеньках епископского дворца, поднял седую всклокоченную голову и хриплым, дрожащим голосом, коверкая слова, произнес условный ответ.
Domenichino slipped the leather strap from his shoulder, and set down his basket of pious gewgaws on the step. Доминикино спустил с плеча кожаный ремень и поставил на ступеньку свою корзину с четками и крестами.
The crowd of peasants and pilgrims sitting on the steps and lounging about the market-place was taking no notice of them, but for precaution's sake they kept up a desultory conversation, Domenichino speaking in the local dialect and the Gadfly in broken Italian, intermixed with Spanish words. Никто в толпе крестьян и богомольцев, наполнявших рыночную площадь, не обращал на них внимания, но осторожности ради они начали между собой отрывочный разговор. Доминикино говорил на местном диалекте, а Овод – на ломаном итальянском с примесью испанских слов.
"His Eminence! – Его преосвященство!
His Eminence is coming out!" shouted the people by the door. Его преосвященство идет! – закричали стоявшие у подъезда дворца. – Посторонитесь!
"Stand aside! His Eminence is coming!" Дорогу его преосвященству!
They both stood up. Овод и Доминикино встали.
"Here, father," said Domenichino, putting into the Gadfly's hand a little image wrapped in paper; "take this, too, and pray for me when you get to Rome." – Вот, отец, возьмите, – сказал Доминикино, положив в руку Овода небольшой, завернутый в бумагу образок, – и помолитесь за меня, когда будете в Pиме.
The Gadfly thrust it into his breast, and turned to look at the figure in the violet Lenten robe and scarlet cap that was standing on the upper step and blessing the people with outstretched arms. Овод сунул образок за пазуху и, обернувшись, посмотрел на кардинала, который в лиловой сутане и пунцовой шапочке стоял на верхней ступени и благословлял народ.
Montanelli came slowly down the steps, the people crowding about him to kiss his hands. Монтанелли медленно спустился с лестницы, и богомольцы обступили его тесной толпой, стараясь поцеловать ему руку.
Many knelt down and put the hem of his cassock to their lips as he passed. Многие становились на колени и прижимали к губам край его сутаны.
"Peace be with you, my children!" – Мир вам, дети мои!
At the sound of the clear, silvery voice, the Gadfly bent his head, so that the white hair fell across his face; and Domenichino, seeing the quivering of the pilgrim's staff in his hand, said to himself with admiration: Услышав этот ясный серебристый голос, Овод так низко наклонил голову, что седые космы упали ему на лицо. Доминикино увидел, как посох паломника задрожал в его руке, и с восторгом подумал:
"What an actor!" «Вот комедиант!»
A woman standing near to them stooped down and lifted her child from the step. Женщина, стоявшая поблизости, нагнулась и подняла со ступенек своего ребенка.
"Come, Cecco," she said. "His Eminence will bless you as the dear Lord blessed the children." – Пойдем, Чекко, – сказала она, – его преосвященство благословит тебя, как Христос благословлял детей.
The Gadfly moved a step forward and stopped. Овод сделал шаг вперед и остановился.
Oh, it was hard! Как тяжело!
All these outsiders--these pilgrims and mountaineers--could go up and speak to him, and he would lay his hand on their children's hair. Perhaps he would say "Carino" to that peasant boy, as he used to say---- Все эти чужие люди – паломники, горцы – могут подходить к нему и говорить с ним… Он коснется рукой детей… Может быть, назовет этого крестьянского мальчика carino, как называл когда-то…
The Gadfly sank down again on the step, turning away that he might not see. Овод снова опустился на ступеньки и отвернулся, чтобы не видеть всего этого.
If only he could shrink into some corner and stop his ears to shut out the sound! Если бы можно было забиться куда-нибудь в угол, заткнуть уши и ничего не слышать!
Indeed, it was more than any man should have to bear--to be so close, so close that he could have put out his arm and touched the dear hand. Это свыше человеческих сил… быть так близко, так близко от него, что только протяни руку – и дотронешься ею до любимой руки…
"Will you not come under shelter, my friend?" the soft voice said. "I am afraid you are chilled." – Не зайдете ли вы погреться, друг мой? – проговорил мягкий голос. – Вы, должно быть, продрогли.
The Gadfly's heart stood still. Сердце Овода перестало биться.
For a moment he was conscious of nothing but the sickening pressure of the blood that seemed as if it would tear his breast asunder; then it rushed back, tingling and burning through all his body, and he looked up. С минуту он ничего не чувствовал, кроме тяжкого гула крови, которая, казалось, разорвет ему сейчас грудь; потом она отхлынула и щекочущей горячей волной разлилась по всему телу.
The grave, deep eyes above him grew suddenly tender with divine compassion at the sight of his face. Он поднял голову, и при виде его лица глубокий взгляд человека, стоявшего над ним, стал еще глубже, еще добрее.
"Stand bark a little, friends," Montanelli said, turning to the crowd; "I want to speak to him." – Отойдите немного, друзья, – сказал Монтанелли, обращаясь к толпе, – я хочу поговорить с ним.
The people fell slowly back, whispering to each other, and the Gadfly, sitting motionless, with teeth clenched and eyes on the ground, felt the gentle touch of Montanelli's hand upon his shoulder. Паломники медленно отступили, перешептываясь друг с другом, и Овод, сидевший неподвижно, сжав губы и опустив глаза, почувствовал легкое прикосновение руки Монтанелли.
"You have had some great trouble. – У вас большое горе?
Can I do anything to help you?" Не могу ли я чем-нибудь помочь вам?
The Gadfly shook his head in silence. Овод молча покачал головой.
"Are you a pilgrim?" – Вы паломник?
"I am a miserable sinner." – Я несчастный грешник.
The accidental similarity of Montanelli's question to the password came like a chance straw, that the Gadfly, in his desperation, caught at, answering automatically. Случайное совпадение вопроса Монтанелли с паролем оказалось спасительной соломинкой, за которую Овод ухватился в отчаянии. Он ответил машинально.
He had begun to tremble under the soft pressure of the hand that seemed to burn upon his shoulder. Мягкое прикосновение руки кардинала жгло ему плечо, и дрожь охватила его тело.
The Cardinal bent down closer to him. Кардинал еще ниже наклонился над ним.
"Perhaps you would care to speak to me alone? – Быть может, вы хотите поговорить со мной с глазу на глаз?
If I can be any help to you----" Если я могу чем-нибудь помочь вам…
For the first time the Gadfly looked straight and steadily into Montanelli's eyes; he was already recovering his self-command. Овод впервые взглянул прямо в глаза Монтанелли. Самообладание возвращалось к нему.
"It would be no use," he said; "the thing is hopeless." – Нет, – сказал он, – мне теперь нельзя помочь.
A police official stepped forward out of the crowd. Из толпы выступил полицейский.
"Forgive my intruding, Your Eminence. – Простите, ваше преосвященство.
I think the old man is not quite sound in his mind. Старик не в своем уме.
He is perfectly harmless, and his papers are in order, so we don't interfere with him. Он безобидный, и бумаги у него в порядке, поэтому мы не трогаем его.
He has been in penal servitude for a great crime, and is now doing penance." Он был на каторге за тяжкое преступление, а теперь искупает свою вину покаянием.
"A great crime," the Gadfly repeated, shaking his head slowly. – За тяжкое преступление, – повторил Овод, медленно качая головой.
"Thank you, captain; stand aside a little, please. – Спасибо, капитан.
My friend, nothing is hopeless if a man has sincerely repented. Будьте добры, отойдите немного подальше… Друг мой, тому, кто искренне раскаялся, всегда можно помочь.
Will you not come to me this evening?" Не зайдете ли вы ко мне сегодня вечером?
"Would Your Eminence receive a man who is guilty of the death of his own son?" – Захочет ли ваше преосвященство принять человека, который повинен в смерти собственного сына?
The question had almost the tone of a challenge, and Montanelli shrank and shivered under it as under a cold wind. Вопрос прозвучал почти вызывающе, и Монтанелли вздрогнул и съежился, словно от холодного ветра.
"God forbid that I should condemn you, whatever you have done!" he said solemnly. "In His sight we are all guilty alike, and our righteousness is as filthy rags. – Да сохранит меня бог осудить вас, что бы вы ни сделали! – торжественно сказал он. – В глазах господа все мы грешники, а наша праведность подобна грязным лохмотьям.
If you will come to me I will receive you as I pray that He may one day receive me." Если вы придете ко мне, я приму вас так, как молю всевышнего принять меня, когда наступит мой час.
The Gadfly stretched out his hands with a sudden gesture of passion. Овод порывисто взмахнул руками.
"Listen!" he said; "and listen all of you, Christians! – Слушайте, – сказал он. – И вы тоже слушайте, верующие!
If a man has killed his only son--his son who loved and trusted him, who was flesh of his flesh and bone of his bone; if he has led his son into a death-trap with lies and deceit--is there hope for that man in earth or heaven? Если человек убил своего единственного сына – сына, который любил его и верил ему, был плотью от плоти его и костью от кости его, если ложью и обманом он завлек его в ловушку, то может ли этот человек уповать на что-нибудь на земле или в небесах?
I have confessed my sin before God and man, and I have suffered the punishment that men have laid on me, and they have let me go; but when will God say, Я покаялся в грехе своем богу и людям. Я перенес наказание, наложенное на меня людьми, и они отпустили меня с миром. Но когда же скажет мне господь мой:
'It is enough'? «Довольно»?
What benediction will take away His curse from my soul? Чье благословение снимет с души моей его проклятие?
What absolution will undo this thing that I have done?" Какое отпущение грехов загладит то, что я сделал?
In the dead silence that followed the people looked at Montanelli, and saw the heaving of the cross upon his breast. Наступила мертвая тишина; все глядели на Монтанелли и видели, как вздымается крест на его груди.
He raised his eyes at last, and gave the benediction with a hand that was not quite steady. Наконец он поднял глаза и нетвердой рукой благословил народ:
"God is merciful," he said. – Господь всемилостив!
"Lay your burden before His throne; for it is written: Сложите к престолу его бремя души вашей, ибо сказано:
'A broken and contrite heart shalt thou not despise.'" «Сердца разбитого и сокрушенного не отвергай».
He turned away and walked through the market-place, stopping everywhere to speak to the people, and to take their children in his arms. Кардинал повернулся и пошел по площади, останавливаясь на каждом шагу поговорить с народом или взять на руки ребенка.
In the evening the Gadfly, following the directions written on the wrapping of the image, made his way to the appointed meeting-place. Вечером того же дня, следуя указаниям, написанным на бумажке, в которую был завернут образок, Овод отправился к условленному месту встречи.
It was the house of a local doctor, who was an active member of the "sect." Это был дом местного врача – активного члена организации.
Most of the conspirators were already assembled, and their delight at the Gadfly's arrival gave him a new proof, if he had needed one, of his popularity as a leader. Большинство заговорщиков было уже в сборе, и восторг, с которым они приветствовали появление Овода, дал ему новое доказательство его популярности.
"We're glad enough to see you again," said the doctor; "but we shall be gladder still to see you go. – Мы очень рады снова увидеть вас, – сказал врач, – но еще больше обрадуемся, когда вы отсюда уедете.
It's a fearfully risky business, and I, for one, was against the plan. Ваш приезд – дело чрезвычайно рискованное, и я лично был против этого плана.
Are you quite sure none of those police rats noticed you in the market-place this morning?" Вы уверены, что ни одна из полицейских крыс не заметила вас сегодня утром на площади?
"Oh, they n-noticed me enough, but they d-didn't recognize me. – 3-заметить-то, конечно, заметили, да не узнали.
Domenichino m-managed the thing capitally. Доминикино все в-великолепно устроил.
But where is he? I don't see him." Где он, кстати?
"He has not come yet. – Сейчас придет.
So you got on all smoothly? Итак, все сошло гладко?
Did the Cardinal give you his blessing?" Кардинал дал вам благословение?
"His blessing? – Дал благословение?
Oh, that's nothing," said Domenichino, coming in at the door. "Rivarez, you're as full of surprises as a Christmas cake. Это бы еще ничего! – раздался у дверей голос Доминикино. – Pиварес, у вас сюрпризов, как в рождественском пироге.
How many more talents are you going to astonish us with?" Какими еще талантами вы нас удивите?
"What is it now?" asked the Gadfly languidly. – А что такое? – лениво спросил Овод.
He was leaning back on a sofa, smoking a cigar. He still wore his pilgrim's dress, but the white beard and wig lay beside him. Он полулежал на кушетке, куря сигару; на нем еще была одежда паломника, но парик и борода валялись рядом.
"I had no idea you were such an actor. – Я и не подозревал, что вы талантливый актер.
I never saw a thing done so magnificently in my life. Никогда в жизни не видел такой великолепной игры!
You nearly moved His Eminence to tears." Вы тронули его преосвященство почти до слез.
"How was that? – Как это было?
Let us hear, Rivarez." Pасскажите, Pиварес.
The Gadfly shrugged his shoulders. Овод пожал плечами.
He was in a taciturn and laconic mood, and the others, seeing that nothing was to be got out of him, appealed to Domenichino to explain. Он был неразговорчив в этот вечер, и, видя, что от него ничего не добьешься, присутствующие обратились к Доминикино.
When the scene in the market-place had been related, one young workman, who had not joined in the laughter of the rest, remarked abruptly: Когда тот рассказал о сцене, разыгравшейся утром на рынке, один молодой рабочий угрюмо проговорил:
"It was very clever, of course; but I don't see what good all this play-acting business has done to anybody." – Вы, конечно, ловко все это проделали, да только я не вижу, какой кому прок от такого представления.
"Just this much," the Gadfly put in; "that I can go where I like and do what I like anywhere in this district, and not a single man, woman, or child will ever think of suspecting me. – А вот какой, – ответил Овод. – Я теперь могу расхаживать свободно и делать, что мне вздумается, и ни одной живой душе никогда и в голову не придет заподозрить меня в чем-нибудь.
The story will be all over the place by to-morrow, and when I meet a spy he will only think: Завтра весь город узнает о сегодняшнем происшествии, и при встрече со мной сыщики будут думать:
'It's mad Diego, that confessed his sins in the market-place.' «Это сумасшедший Диэго, покаявшийся в грехах на площади».
That is an advantage gained, surely." В этом есть большая выгода.
"Yes, I see. – Да, конечно!
Still, I wish the thing could have been done without fooling the Cardinal. Но все-таки лучше было бы сделать все как-нибудь по-другому, не обманывая кардинала.
He's too good to have that sort of trick played on him." Он хороший человек, зачем его дурачить!
"I thought myself he seemed fairly decent," the Gadfly lazily assented. – Мне самому он показался человеком порядочным, – лениво согласился Овод.
"Nonsense, Sandro! – Глупости, Сандро!
We don't want Cardinals here!" said Domenichino. "And if Monsignor Montanelli had taken that post in Rome when he had the chance of getting it, Rivarez couldn't have fooled him." Нам здесь кардиналы не нужны, – сказал Доминикино. – И если бы монсеньер Монтанелли принял пост в Pиме, который ему предлагали, Pиваресу не пришлось бы обманывать его.
"He wouldn't take it because he didn't want to leave his work here." – Он не принял этот пост только потому, что не хотел оставить свое здешнее дело.
"More likely because he didn't want to get poisoned off by Lambruschini's agents. – А может быть, потому, что не хотел быть отравленным кем-нибудь из агентов Ламбручини.
They've got something against him, you may depend upon it. Они имеют что-то против него, это несомненно.
When a Cardinal, especially such a popular one, 'prefers to stay' in a God-forsaken little hole like this, we all know what that means--don't we, Rivarez?" Если кардинал, в особенности такой популярный, как Монтанелли, предпочитает оставаться в нашей забытой богом дыре, мы знаем, чем тут пахнет. Не правда ли, Pиварес?
The Gadfly was making smoke-rings. Овод пускал дым колечками.
"Perhaps it is a c-c-case of a 'b-b-broken and contrite heart,'" he remarked, leaning his head back to watch them float away. "And now, men, let us get to business." – Может быть, виной этому р-разбитое и сокрушенное сердце, – сказал он, откинув голову и следя за колечками дыма. – А теперь приступим к делу, господа!
They began to discuss in detail the various plans which had been formed for the smuggling and concealment of weapons. Собравшиеся принялись подробно обсуждать вопрос о контрабандной перевозке и хранении оружия.
The Gadfly listened with keen attention, interrupting every now and then to correct sharply some inaccurate statement or imprudent proposal. Овод слушал внимательно и, если предложения были необдуманны и сведения неточны, прерывал спорящих резкими замечаниями.
When everyone had finished speaking, he made a few practical suggestions, most of which were adopted without discussion. Когда все высказались, он подал несколько дельных советов, и большинство их было принято без споров.
The meeting then broke up. На этом собрание кончилось.
It had been resolved that, at least until he was safely back in Tuscany, very late meetings, which might attract the notice of the police, should be avoided. Было решено, что до тех пор, пока Овод не вернется благополучно в Тоскану, лучше не засиживаться по вечерам, чтобы не привлечь внимания полиции.
By a little after ten o'clock all had dispersed except the doctor, the Gadfly, and Domenichino, who remained as a sub-committee for the discussion of special points. Все разошлись вскоре после десяти часов. Врач, Овод и Доминикино остались обсудить кое-какие специальные вопросы.
After a long and hot dispute, Domenichino looked up at the clock. Завязался долгий и жаркий спор. Наконец Доминикино взглянул на часы:
"Half-past eleven; we mustn't stop any longer or the night-watchman may see us." – Половина двенадцатого. Надо кончать, не то мы наткнемся на ночной дозор.
"When does he pass?" asked the Gadfly. – В котором часу они обходят город? – спросил Овод.
"About twelve o'clock; and I want to be home before he comes. Good-night, Giordani. – Около двенадцати. И я хотел бы вернуться домой к этому часу… Доброй ночи, Джордано!..
Rivarez, shall we walk together?" Пойдем вместе, Pиварес?
"No; I think we are safer apart. – Нет, в одиночку безопаснее.
Then I shall see you again?" Где мы увидимся?
"Yes; at Castel Bolognese. – В Кастель-Болоньезе.
I don't know yet what disguise I shall be in, but you have the passWord. Я еще не знаю, в каком обличье я туда явлюсь, но пароль вам известен.
You leave here to-morrow, I think?" Вы завтра уходите отсюда?
The Gadfly was carefully putting on his beard and wig before the looking-glass. Овод надевал перед зеркалом парик и бороду.
"To-morrow morning, with the pilgrims. – Завтра утром вместе с богомольцами.
On the next day I fall ill and stop behind in a shepherd's hut, and then take a short cut across the hills. А послезавтра я заболею и останусь лежать в пастушьей хижине.
I shall be down there before you will. Оттуда пойду прямиком через горы и приду в Кастель-Болоньезу раньше вас.
Good-night!" Доброй ночи!
Twelve o'clock was striking from the Cathedral bell-tower as the Gadfly looked in at the door of the great empty barn which had been thrown open as a lodging for the pilgrims. Часы на соборной колокольне пробили двенадцать, когда Овод подошел к двери большого сарая, превращенного в место ночлега для богомольцев.
The floor was covered with clumsy figures, most of which were snoring lustily, and the air was insufferably close and foul. На полу лежали неуклюжие человеческие фигуры; раздавался громкий храп; воздух в сарае был нестерпимо тяжелый.
He drew back with a little shudder of repugnance; it would be useless to attempt to sleep in there; he would take a walk, and then find some shed or haystack which would, at least, be clean and quiet. Овод брезгливо вздрогнул и попятился. Здесь все равно не заснуть! Лучше походить час-другой, а потом разыскать какой-нибудь навес или стог сена: гам будет чище и спокойнее.
It was a glorious night, with a great full moon gleaming in a purple sky. Была теплая ночь, и полная луна ярко сверкала в темном небе.
He began to wander through the streets in an aimless way, brooding miserably over the scene of the morning, and wishing that he had never consented to Domenichino's plan of holding the meeting in Brisighella. Овод бродил по улицам, с горечью вспоминая утреннюю сцену. Как жалел он теперь, что согласился встретиться с Доминикино в Бризигелле!
If at the beginning he had declared the project too dangerous, some other place would have been chosen; and both he and Montanelli would have been spared this ghastly, ridiculous farce. Если бы сказать сразу, что это опасно, выбрали бы другое место, и тогда он и Монтанелли были бы избавлены от этого ужасного, нелепого фарса.
How changed the Padre was! Как padre изменился!
And yet his voice was not changed at all; it was just the same as in the old days, when he used to say: "Carino." А голос у него такой же, как в прежние дни, когда он называл его carino…
The lantern of the night-watchman appeared at the other end of the street, and the Gadfly turned down a narrow, crooked alley. На другом конце улицы показался фонарь ночного сторожа, и Овод свернул в узкий извилистый переулок.
After walking a few yards he found himself in the Cathedral Square, close to the left wing of the episcopal palace. Он сделал несколько шагов и очутился на соборной площади, у левого крыла епископского дворца.
The square was flooded with moonlight, and there was no one in sight; but he noticed that a side door of the Cathedral was ajar. Площадь была залита лунным светом и совершенно пуста. Овод заметил, что боковая дверь собора приотворена.
The sacristan must have forgotten to shut it. Должно быть, причетник забыл затворить ее.
Surely nothing could be going on there so late at night. Ведь службы в такой поздний час быть не может.
He might as well go in and sleep on one of the benches instead of in the stifling barn; he could slip out in the morning before the sacristan came; and even if anyone did find him, the natural supposition would be that mad Diego had been saying his prayers in some corner, and had got shut in. А что, если войти туда и выспаться на скамье, вместо того чтобы возвращаться в душный сарай? Утром он осторожно выйдет из собора до прихода причетника. Да если даже его там и найдут, то, наверно, подумают, что сумасшедший Диэго молился где-нибудь в углу и оказался запертым.
He listened a moment at the door, and then entered with the noiseless step that he had retained notwithstanding his lameness. Он постоял у двери, прислушиваясь, потом вошел неслышной походкой, сохранившейся у него, несмотря на хромоту.
The moonlight streamed through the windows, and lay in broad bands on the marble floor. Лунный свет вливался в окна и широкими полосами ложился на мраморный пол.
In the chancel, especially, everything was as clearly visible as by daylight. Особенно ярко был освещен алтарь – совсем как днем.
At the foot of the altar steps Cardinal Montanelli knelt alone, bare-headed, with clasped hands. У подножия престола стоял на коленях кардинал Монтанелли, один, с обнаженной головой и молитвенно сложенными руками.
The Gadfly drew back into the shadow. Овод отступил в тень.
Should he slip away before Montanelli saw him? Не уйти ли, пока Монтанелли не увидел его?
That, no doubt, would be the wisest thing to do--perhaps the most merciful. Это будет несомненно всего благоразумнее, а может быть, и милосерднее.
And yet, what harm could it do for him to go just a little nearer--to look at the Padre's face once more, now that the crowd was gone, and there was no need to keep up the hideous comedy of the morning? А если подойти – что в этом плохого? Подойти поближе и взглянуть в лицо padre еще один раз; теперь вокруг них нет людей и незачем разыгрывать безобразную комедию, как утром.
Perhaps it would be his last chance--and the Padre need not see him; he would steal up softly and look-- just this once. Быть может, ему больше не удастся увидеть padre! Он подойдет незаметно и взглянет на него только один раз.
Then he would go back to his work. А потом снова вернется к своему делу.
Keeping in the shadow of the pillars, he crept softly up to the chancel rails, and paused at the side entrance, close to the altar. Держась в тени колонн, Овод осторожно подошел к решетке алтаря и остановился на мгновение у бокового входа, неподалеку от престола.
The shadow of the episcopal throne was broad enough to cover him, and he crouched down in the darkness, holding his breath. Тень, падавшая от епископского кресла, была так велика, что скрыла его совершенно. Он пригнулся там в темноте и затаил дыхание.
"My poor boy! – Мой бедный мальчик!
Oh, God; my poor boy!" О господи! Мой бедный мальчик!..
The broken whisper was full of such endless despair that the Gadfly shuddered in spite of himself. В этом прерывистом шепоте было столько отчаяния, что Овод невольно вздрогнул.
Then came deep, heavy, tearless sobs; and he saw Montanelli wring his hands together like a man in bodily pain. Потом послышались глубокие, тяжелые рыдания без слез, и Монтанелли заломил руки, словно изнемогая от физической боли.
He had not thought it would be so bad as this. Овод не думал, что padre так страдает.
How often had he said to himself with bitter assurance: Не раз говорил он себе с горькой уверенностью:
"I need not trouble about it; that wound was healed long ago." «Стоит ли об этом беспокоиться! Его рана давно зажила».
Now, after all these years, it was laid bare before him, and he saw it bleeding still. И вот после стольких лет он увидел эту рану, из которой все еще сочилась кровь.
And how easy it would be to heal it now at last! Как легко было бы вылечить ее теперь!
He need only lift his hand--only step forward and say: Стоит только поднять руку, шагнуть к нему и сказать:
"Padre, it is I." «Padre, это я!»
There was Gemma, too, with that white streak across her hair. А у Джеммы седая прядь в волосах.
Oh, if he could but forgive! О, если бы он мог простить!
If he could but cut out from his memory the past that was burned into it so deep--the Lascar, and the sugar-plantation, and the variety show! Если бы только он мог изгладить из памяти прошлое – пьяного матроса, сахарную плантацию, бродячий цирк!
Surely there was no other misery like this--to be willing to forgive, to long to forgive; and to know that it was hopeless--that he could not, dared not forgive. Какое страдание сравнишь с этим! Хочешь простить, стремишься простить – и знаешь, что это безнадежно, что простить нельзя.
Montanelli rose at last, made the sign of the cross, and turned away from the altar. Наконец Монтанелли встал, перекрестился и отошел от престола.
The Gadfly shrank further back into the shadow, trembling with fear lest he should be seen, lest the very beating of his heart should betray him; then he drew a long breath of relief. Овод отступил еще дальше в тень, дрожа от страха, что кардинал увидит его, услышит биение его сердца.
Montanelli had passed him, so close that the violet robe had brushed against his cheek,--had passed and had not seen him. Потом он облегченно вздохнул: Монтанелли прошел мимо – так близко, что лиловая сутана коснулась его щеки, и все-таки не увидел его.
Had not seen him---- Oh, what had he done? Не увидел… О, что он сделал! Что он сделал!
This had been his last chance--this one precious moment--and he had let it slip away. Последняя возможность – драгоценное мгновение, и он не воспользовался им.
He started up and stepped into the light. Овод вскочил и шагнул вперед, в освещенное пространство:
"Padre!" – Padre!
The sound of his own voice, ringing up and dying away along the arches of the roof, filled him with fantastic terror. Звук собственного голоса, медленно затихающего под высокими сводами, испугал его.
He shrank back again into the shadow. Он снова отступил в тень.
Montanelli stood beside the pillar, motionless, listening with wide-open eyes, full of the horror of death. Монтанелли остановился у колонны и слушал, стоя неподвижно, с широко открытыми, полными смертельного ужаса глазами.
How long the silence lasted the Gadfly could not tell; it might have been an instant, or an eternity. Сколько длилось это молчание, Овод не мог сказать: может быть, один миг, может быть, целую вечность.
He came to his senses with a sudden shock. Но вот он пришел в себя.
Montanelli was beginning to sway as though he would fall, and his lips moved, at first silently. Монтанелли покачнулся, как бы падая, и губы его беззвучно дрогнули.
"Arthur!" the low whisper came at last; "yes, the water is deep----" – Артур… – послышался тихий шепот. – Да, вода глубока…
The Gadfly came forward. Овод шагнул вперед:
"Forgive me, Your Eminence! I thought it was one of the priests." – Простите, ваше преосвященство, я думал, это кто-нибудь из здешних священников.
"Ah, it is the pilgrim?" – А, это вы, паломник?
Montanelli had at once recovered his self-control, though the Gadfly could see, from the restless glitter of the sapphire on his hand, that he was still trembling. Самообладание вернулось к Монтанелли, но по мерцающему блеску сапфира на его руке Овод видел, что он все еще дрожит.
"Are you in need of anything, my friend? – Вам что-нибудь нужно, друг мой?
It is late, and the Cathedral is closed at night." Уже поздно, а собор на ночь запирается.
"I beg pardon, Your Eminence, if I have done wrong. – Простите, ваше преосвященство.
I saw the door open, and came in to pray, and when I saw a priest, as I thought, in meditation, I waited to ask a blessing on this." Дверь была открыта, и я зашел помолиться. Увидел священника, погруженного в молитву, и решил попросить его освятить вот это.
He held up the little tin cross that he had bought from Domenichino. Он показал маленький оловянный крестик, купленный утром у Доминикино.
Montanelli took it from his hand, and, re-entering the chancel, laid it for a moment on the altar. Монтанелли взял его и, войдя в алтарь, положил на престол.
"Take it, my son," he said, "and be at rest, for the Lord is tender and pitiful. – Примите, сын мой, – сказал он, – и да успокоится душа ваша, ибо господь наш кроток и милосерд.
Go to Rome, and ask the blessing of His minister, the Holy Father. Ступайте в Pим и испросите благословение слуги господня, святого отца.
Peace be with you!" Мир вам!
The Gadfly bent his head to receive the benediction, and turned slowly away. Овод склонил голову, принимая благословение, потом медленно побрел к выходу.
"Stop!" said Montanelli. – Подождите, – вдруг сказал Монтанелли.
He was standing with one hand on the chancel rail. "When you receive the Holy Eucharist in Rome," he said, "pray for one in deep affliction-- for one on whose soul the hand of the Lord is heavy." Он стоял, держась рукой за решетку алтаря. – Когда вы получите в Pиме святое причастие, помолитесь за того, чье сердце полно глубокой скорби и на чью душу тяжко легла десница господня.
There were almost tears in his voice, and the Gadfly's resolution wavered. В голосе кардинала чувствовались слезы, и решимость Овода поколебалась.
Another instant and he would have betrayed himself. Еще мгновение – и он изменил бы себе.
Then the thought of the variety-show came up again, and he remembered, like Jonah, that he did well to be angry. Но картина бродячего цирка снова всплыла в его памяти.
"Who am I, that He should hear my prayers? A leper and an outcast! – Услышит ли господь молитву недостойного?
If I could bring to His throne, as Your Eminence can, the offering of a holy life--of a soul without spot or secret shame------" Если бы я мог, как ваше преосвященство, принести к престолу его дар святой жизни, душу незапятнанную и не страждущую от тайного позора…
Montanelli turned abruptly away. Монтанелли резко отвернулся от него.
"I have only one offering to give," he said; "a broken heart." – Я могу принести к престолу господню лишь одно, – сказал он, – свое разбитое сердце.
. . . . . * * *
A few days later the Gadfly returned to Florence in the diligence from Pistoja. Через несколько дней Овод сел в Пистойе в дилижанс и вернулся во Флоренцию.
He went straight to Gemma's lodgings, but she was out. Leaving a message that he would return in the morning he went home, sincerely hoping that he should not again find his study invaded by Zita. Он заглянул прежде всего к Джемме, но не застал ее дома и, оставив записку с обещанием зайти на другой день утром, пошел домой, в надежде, что на сей раз Зита не совершит нашествия на его кабинет.
Her jealous reproaches would act on his nerves, if he were to hear much of them to-night, like the rasping of a dentist's file. Ее ревнивые упреки были бы как прикосновение сверла к больному зубу.
"Good-evening, Bianca," he said when the maid-servant opened the door. "Has Mme. Reni been here to-day?" – Добрый вечер, Бианка, – сказал он горничной, отворившей дверь. – Мадам Pени заходила сегодня?
She stared at him blankly Девушка уставилась на него:
"Mme. Reni? – Мадам Pени?
Has she come back, then, sir?" Pазве она вернулась, сударь?
"What do you mean?" he asked with a frown, stopping short on the mat. – Откуда? – спросил Овод нахмурившись.
"She went away quite suddenly, just after you did, and left all her things behind her. – Она уехала сейчас же вслед за вами, без вещей.
She never so much as said she was going." И даже не предупредила меня, что уезжает.
"Just after I did? – Вслед за мной?
What, a f-fortnight ago?" То есть две недели тому назад?
"Yes, sir, the same day; and her things are lying about higgledy-piggledy. – Да, сударь, в тот же день. Все бросила.
All the neighbours are talking about it." Соседи только об этом и толкуют.
He turned away from the door-step without speaking, and went hastily down the lane to the house where Zita had been lodging. Овод повернулся, не добавив больше ни слова, и быстро пошел к дому, где жила Зита.
In her rooms nothing had been touched; all the presents that he had given her were in their usual places; there was no letter or scrap of writing anywhere. В ее комнатах все было как прежде. Его подарки лежали по местам. Она не оставила ни письма, ни даже коротенькой записки.
"If you please, sir," said Bianca, putting her head in at the door, "there's an old woman----" – Сударь, – сказала Бианка, просунув голову в дверь, – там пришла старуха…
He turned round fiercely. Он круто повернулся к ней:
"What do you want here--following me about?" – Что вам надо? Что вы ходите за мной по пятам?
"An old woman wishes to see you." – Эта старуха давно вас добивается.
"What does she want? – А ей что понадобилось?
Tell her I c-can't see her; I'm busy." Скажите, что я не м-могу выйти. Я занят.
"She has been coming nearly every evening since you went away, sir, always asking when you would come back." – Да она, сударь, приходит чуть не каждый вечер с тех самых пор, как вы уехали. Все спрашивает, когда вы вернетесь.
"Ask her w-what her business is. No; never mind; I suppose I must go myself." – Пусть передаст через вас, что ей нужно… Ну хорошо, я сам к ней выйду.
The old woman was waiting at his hall door. She was very poorly dressed, with a face as brown and wrinkled as a medlar, and a bright-coloured scarf twisted round her head. Когда Овод вышел в переднюю, ему навстречу поднялась старуха – смуглая, вся сморщенная, очень бедно одетая, но в пестрой шали на голове.
As he came in she rose and looked at him with keen black eyes. Она окинула его внимательным взглядом и сказала:
"You are the lame gentleman," she said, inspecting him critically from head to foot. – Так вы и есть тот самый хромой господин?
"I have brought you a message from Zita Reni." Зита Pени просила передать вам весточку.
He opened the study door, and held it for her to pass in; then followed her and shut the door, that Bianca might not hear. Овод пропустил ее в кабинет, вошел следом за ней и затворил дверь, чтобы Бианка не подслушала их.
"Sit down, please. – Садитесь, пожалуйста.
N-now, tell me who you are." Кто вы т-такая?
"It's no business of yours who I am. – А это не ваше дело.
I have come to tell you that Zita Reni has gone away with my son." Я пришла сказать вам, что Зита Pени ушла от вас с моим сыном.
"With--your--son?" – С вашим… сыном?
"Yes, sir; if you don't know how to keep your mistress when you've got her, you can't complain if other men take her. – Да, сударь! Не сумели удержать девушку – пеняйте теперь на себя.
My son has blood in his veins, not milk and water; he comes of the Romany folk." У моего сына в жилах кровь, а не снятое молоко. Он цыганского племени!
"Ah, you are a gipsy! – Так вы цыганка!
Zita has gone back to her own people, then?" Значит, Зита вернулась к своим?
She looked at him in amazed contempt. Apparently, these Christians had not even manhood enough to be angry when they were insulted. Старуха смерила его удивленно-презрительным взглядом: какой же это мужчина, если он не способен даже разгневаться, когда его оскорбляют!
"What sort of stuff are you made of, that she should stay with you? – А зачем ей оставаться у вас? Pазве вы ей пара?
Our women may lend themselves to you a bit for a girl's fancy, or if you pay them well; but the Romany blood comes back to the Romany folk." Наши девушки иной раз уходят к таким, как вы, – кто из прихоти, кто из-за денег, – но цыганская кровь берет свое, цыганская кровь тянет назад, к цыганскому племени.
The Gadfly's face remained as cold and steady as before. Ни один мускул не дрогнул на лице Овода.
"Has she gone away with a gipsy camp, or merely to live with your son?" – Она ушла со всем табором или ее увел ваш сын?
The woman burst out laughing. Старуха рассмеялась:
"Do you think of following her and trying to win her back? – Уж не собираетесь ли вы догонять Зиту и возвращать назад?
It's too late, sir; you should have thought of that before!" Опоздали, сударь! Надо было раньше за ум браться!
"No; I only want to know the truth, if you will tell it to me." – Нет, я просто хочу знать всю правду.
She shrugged her shoulders; it was hardly worth while to abuse a person who took it so meekly. Старуха пожала плечами – стоит ли оскорблять человека, который даже ответить тебе как следует не может!
"The truth, then, is that she met my son in the road the day you left her, and spoke to him in the Romany tongue; and when he saw she was one of our folk, in spite of her fine clothes, he fell in love with her bonny face, as OUR men fall in love, and took her to our camp. – Ну что ж, вот вам вся правда: Зита Pени повстречалась с моим сыном на улице в тот самый день, когда вы ее бросили, и заговорила с ним по-цыгански. И хоть она была богато одета, он признал в ней свою и полюбил ее, красавицу, так только /наши/ мужчины могут любить, и привел в табор.
She told us all her trouble, and sat crying and sobbing, poor lassie, till our hearts were sore for her. Бедняжка все нам рассказала – про все свои беды – и так плакала, так рыдала, что у нас сердце разрывалось, на нее глядя.
We comforted her as best we could; and at last she took off her fine clothes and put on the things our lasses wear, and gave herself to my son, to be his woman and to have him for her man. Мы утешили ее, как могли, и тогда она сняла свое богатое платье, оделась по-нашему и согласилась пойти в жены к моему сыну.
He won't say to her: Он не станет ей говорить:
'I don't love you,' and: 'I've other things to do.' «Я тебя не люблю», да «я занят, у меня дела».
When a woman is young, she wants a man; and what sort of man are you, that you can't even kiss a handsome girl when she puts her arms round your neck?" Молодой женщине не годится быть одной. А вы разве мужчина! Не можете даже расцеловать красавицу, когда она сама вас обнимает…
"You said," he interrupted, "that you had brought me a message from her." – Вы говорили, – прервал ее Овод, – что Зита просила что-то сказать мне.
"Yes; I stopped behind when the camp went on, so as to give it. – Да. Я нарочно отстала от табора, чтобы передать вам ее слова.
She told me to say that she has had enough of your folk and their hair-splitting and their sluggish blood; and that she wants to get back to her own people and be free. А она велела сказать, что ей надоели люди, которые болтают о всяких пустяках и у которых в жилах течет не кровь, а вода, и что она возвращается к своему народу, к свободной жизни.
'Tell him,' she said, 'that I am a woman, and that I loved him; and that is why I would not be his harlot any longer.' «Я женщина, говорит, и я любила его и поэтому не хочу оставаться у него в наложницах».
The lassie was right to come away. И она правильно сделала, что ушла от вас.
There's no harm in a girl getting a bit of money out of her good looks if she can--that's what good looks are for; but a Romany lass has nothing to do with LOVING a man of your race." Если цыганская девушка заработает немного денег своей красотой, в этом ничего дурного нет – на то ей и красота дана, – а /любить/ человека вашего племени она никогда не будет.
The Gadfly stood up. Овод встал.
"Is that all the message?" he said. "Then tell her, please, that I think she has done right, and that I hope she will be happy. – И это все? – спросил он. – Тогда передайте ей, пожалуйста, что она поступила правильно и что я желаю ей счастья.
That is all I have to say. Больше мне нечего сказать.
Good-night!" Прощайте!
He stood perfectly still until the garden gate closed behind her; then he sat down and covered his face with both hands. Он дождался, когда калитка за старухой захлопнулась, сел в кресло и закрыл лицо руками.
Another blow on the cheek! Еще одна пощечина!
Was no rag of pride to be left him--no shred of self-respect? Неужели же ему не оставят хоть клочка былой гордости, былого самоуважения!
Surely he had suffered everything that man can endure; his very heart had been dragged in the mud and trampled under the feet of the passers-by; there was no spot in his soul where someone's contempt was not branded in, where someone's mockery had not left its iron trace. Ведь он претерпел все муки, какие только может претерпеть человек. Его сердце бросили в грязь под ноги прохожим. А его душа! Сколько ей пришлось вытерпеть презрения, издевательств! Ведь в ней не осталось живого места!
And now this gipsy girl, whom he had picked up by the wayside-- even she had the whip in her hand. А теперь и эта женщина, которую он подобрал на улице, взяла над ним верх!
Shaitan whined at the door, and the Gadfly rose to let him in. За дверью послышался жалобный визг Шайтана. Овод поднялся и впустил собаку.
The dog rushed up to his master with his usual frantic manifestations of delight, but soon, understanding that something was wrong, lay down on the rug beside him, and thrust a cold nose into the listless hand. Шайтан, как всегда, бросился к нему с бурными изъявлениями радости, но сразу понял, что дело неладно, и, ткнувшись носом в неподвижную руку хозяина, улегся на ковре у его ног.
An hour later Gemma came up to the front door. Час спустя к дому Овода подошла Джемма.
No one appeared in answer to her knock; Bianca, finding that the Gadfly did not want any dinner, had slipped out to visit a neighbour's cook. Она постучала в дверь, но на ее стук никто не ответил, Бианка, видя, что синьор Pиварес не собирается обедать, ушла к соседней кухарке.
She had left the door open, and a light burning in the hall. Дверь она не заперла и оставила в прихожей свет.
Gemma, after waiting for some time, decided to enter and try if she could find the Gadfly, as she wished to speak to him about an important message which had come from Bailey. Джемма подождала минуту-другую, потом решилась войти; ей нужно было поговорить с Оводом о важных новостях, только что полученных от Бэйли.
She knocked at the study door, and the Gadfly's voice answered from within: Она постучалась в кабинет и услышала голос Овода:
"You can go away, Bianca. – Вы можете уйти, Бианка.
I don't want anything." Мне ничего не нужно.
She softly opened the door. Джемма осторожно приотворила дверь.
The room was quite dark, but the passage lamp threw a long stream of light across it as she entered, and she saw the Gadfly sitting alone, his head sunk on his breast, and the dog asleep at his feet. В комнате было совершенно темно, но лампа, стоявшая в прихожей, осветила Овода. Он сидел, свесив голову на грудь; у его ног, свернувшись, спала собака.
"It is I," she said. – Это я, – сказала Джемма.
He started up. Он вскочил ей навстречу:
"Gemma,---- Gemma! – Джемма, Джемма!
Oh, I have wanted you so!" Как вы нужны мне!
Before she could speak he was kneeling on the floor at her feet and hiding his face in the folds of her dress. И прежде чем она успела вымолвить слово, он упал к ее ногам и спрятал лицо в складках ее платья.
His whole body was shaken with a convulsive tremor that was worse to see than tears. По его телу пробегала дрожь, и это было страшнее слез…
She stood still. Джемма стояла молча.
There was nothing she could do to help him--nothing. Она ничем не могла помочь ему, ничем!
This was the bitterest thing of all. Вот что больнее всего!
She must stand by and look on passively --she who would have died to spare him pain. Она должна стоять рядом с ним, безучастно глядя на его горе… Она, которая с радостью умерла бы, чтобы избавить его от страданий!
Could she but dare to stoop and clasp her arms about him, to hold him close against her heart and shield him, were it with her own body, from all further harm or wrong; surely then he would be Arthur to her again; surely then the day would break and the shadows flee away. О, если бы склониться к нему, сжать его в объятиях, защитить собственным телом от всех новых грозящих ему бед! Тогда он станет для нее снова Артуром, тогда для нее снова займется день, который разгонит все тени.
Ah, no, no! Нет, нет!
How could he ever forget? Pазве он сможет когда-нибудь забыть?
Was it not she who had cast him into hell--she, with her own right hand? И разве не она сама толкнула его в ад, сама, своей рукой?
She had let the moment slip by. И Джемма упустила мгновение.
He rose hastily and sat down by the table, covering his eyes with one hand and biting his lip as if he would bite it through. Овод быстро поднялся, сел к столу и закрыл глаза рукой, кусая губы с такой силой, словно хотел прокусить их насквозь.
Presently he looked up and said quietly: Потом он поднял голову и сказал уже спокойным голосом:
"I am afraid I startled you." – Простите. Я, кажется, испугал вас.
She held out both her hands to him. Джемма протянула ему руки:
"Dear," she said, "are we not friends enough by now for you to trust me a little bit? – Друг мой! Pазве теперь вы не можете довериться мне?
What is it?" Скажите, что вас так мучит?
"Only a private trouble of my own. – Это мои личные невзгоды.
I don't see why you should be worried over it." Зачем тревожить ими других.
"Listen a moment," she went on, taking his hand in both of hers to steady its convulsive trembling. "I have not tried to lay hands on a thing that is not mine to touch. – Выслушайте меня, – сказала Джемма, взяв его дрожащие руки в свои. – Я не хотела касаться того, чего не вправе была касаться.
But now that you have given me, of your own free will, so much of your confidence, will you not give me a little more--as you would do if I were your sister. Но вы сами, по своей доброй воле, стольким уже поделилась со мной. Так доверьте мне и то немногое, что осталось недосказанным, как доверили бы вашей сестре!
Keep the mask on your face, if it is any consolation to you, but don't wear a mask on your soul, for your own sake." Сохраните маску на лице, если так вам будет легче, но сбросьте ее со своей души, пожалейте самого себя
He bent his head lower. Овод еще ниже опустил голову.
"You must be patient with me," he said. – Вам придется запастись терпением, – сказал он. – Из меня выйдет плохой брат.
"I am an unsatisfactory sort of brother to have, I'm afraid; but if you only knew---- I have been nearly mad this last week. Но если бы вы только знали… Я чуть не лишился рассудка в последние дни.
It has been like South America again. Будто снова пережил Южную Америку.
And somehow the devil gets into me and----" He broke off. Дьявол овладевает мной и… – Голос его дрогнул.
"May I not have my share in your trouble?" she whispered at last. – Переложите же часть ваших страданий на мои плечи, – прошептала Джемма.
His head sank down on her arm. Он прижался лбом к ее руке:
"The hand of the Lord is heavy." – Тяжка десница господня!