THE GADFLY — Овод

ov Роман повествует историю молодого, наивного, влюбленного, полного идей и романтических иллюзий Артура Бертона. Он оказался обманут, оклеветан и отвергнут всеми. Он исчезает, имитировав самоубийство, и вернувшись на родину спустя 13 лет под другим именем, человеком с изуродованной внешностью, исковерканной судьбой и ожесточенным сердцем. Он предстал перед людьми, которых когда-то горячо любил и знал, насмешливым циником со звучным и хлёстким журналистским псевдонимом Овод.
























Этель Лилиан Войнич - Овод - Часть 3 - Глава 7
THE GADFLY by E. L. VOYNICH Этель Лилиан Войнич Овод
PART III. Часть третья
CHAPTER VII Глава VII
THE court-martial was held on Tuesday morning. Во вторник утром происходил военный суд.
It was a very short and simple affair; a mere formality, occupying barely twenty minutes. Он продолжался недолго. Это была лишь пустая формальность, занявшая не больше двадцати минут.
There was, indeed, nothing to spend much time over; no defence was allowed, and the only witnesses were the wounded spy and officer and a few soldiers. Да много времени и не требовалось. Защита не была допущена. В качестве свидетелей выступали только раненый сыщик, офицер да несколько солдат.
The sentence was drawn up beforehand; Montanelli had sent in the desired informal consent; and the judges (Colonel Ferrari, the local major of dragoons, and two officers of the Swiss guards) had little to do. Приговор был предрешен: Монтанелли дал неофициальное согласие, которого от него добивались. Судьям – полковнику Феррари, драгунскому майору и двум офицерам папской гвардии – собственно, нечего было делать.
The indictment was read aloud, the witnesses gave their evidence, and the signatures were affixed to the sentence, which was then read to the condemned man with befitting solemnity. Прочли обвинительный акт, свидетели дали показания, приговор скрепили подписями и с соответствующей торжественностью прочли осужденному.
He listened in silence; and when asked, according to the usual form, whether he had anything to say, merely waved the question aside with an impatient movement of his hand. Он выслушал его молча и на предложение воспользоваться правом подсудимого на последнее слово только нетерпеливо махнул рукой.
Hidden on his breast was the handkerchief which Montanelli had let fall. У него на груди был спрятан платок, оброненный Монтанелли.
It had been kissed and wept over all night, as though it were a living thing. Он осыпал этот платок поцелуями и плакал над ним всю ночь, как над живым существом.
Now he looked wan and spiritless, and the traces of tears were still about his eyelids; but the words: "to be shot," did not seem to affect him much. Лицо у него было бледное и безжизненное, глаза все еще хранили следы слез. Слова «к расстрелу» мало подействовали на него.
When they were uttered, the pupils of his eyes dilated, but that was all. Когда он услыхал их, зрачки его расширились – и только.
"Take him back to his cell," the Governor said. when all the formalities were over; and the sergeant, who was evidently near to breaking down, touched the motionless figure on the shoulder. – Отведите осужденного в камеру, – приказал полковник, когда все формальности были закончены. Сержант, едва сдерживая слезы, тронул за плечо неподвижную фигуру.
The Gadfly looked round him with a little start. Овод чуть вздрогнул и обернулся.
"Ah, yes!" he said. "I forgot." – Ах да! – промолвил он. – Я и забыл.
There was something almost like pity in the Governor's face. На лице полковника промелькнуло нечто похожее на жалость.
He was not a cruel man by nature, and was secretly a little ashamed of the part he had been playing during the last month. Полковник был не такой уж злой человек, и роль, которую ему приходилось играть последние недели, смущала его самого.
Now that his main point was gained he was willing to make every little concession in his power. И теперь, поставив на своем, он был готов пойти на маленькие уступки.
"You needn't put the irons on again," he said, glancing at the bruised and swollen wrists. "And he can stay in his own cell. The condemned cell is wretchedly dark and gloomy," he added, turning to his nephew; "and really the thing's a mere formality." – Кандалы можно не надевать, – сказал он, посмотрев на распухшие руки Овода. – Отведите его в прежнюю камеру. – И добавил, обращаясь к племяннику: – Та, в которой полагается сидеть приговоренным к смертной казни, чересчур уж сырая и мрачная. Стоит ли соблюдать пустые формальности!
He coughed and shifted his feet in evident embarrassment; then called back the sergeant, who was leaving the room with his prisoner. Полковник смущенно кашлянул и вдруг окликнул сержанта, который уже выходил с Оводом из зала суда:
"Wait, sergeant; I want to speak to him." – Подождите, сержант! Мне нужно поговорить с ним.
The Gadfly did not move, and the Governor's voice seemed to fall on unresponsive ears. Овод не двинулся. Казалось, голос полковника не коснулся его слуха.
"If you have any message you would like conveyed to your friends or relatives---- You have relatives, I suppose?" – Если вы хотите передать что-нибудь вашим друзьям или родственникам… Я полагаю, у вас есть родственники?
There was no answer. Ответа не последовало.
"Well, think it over and tell me, or the priest. – Так вот, подумайте и скажите мне или священнику.
I will see it is not neglected. You had better give your messages to the priest; he shall come at once, and stay the night with you. Я позабочусь, чтобы ваше поручение было исполнено… Впрочем, лучше передайте его священнику. Он проведет с вами всю ночь.
If there is any other wish----" Если у вас есть еще какое-нибудь желание…
The Gadfly looked up. Овод поднял глаза:
"Tell the priest I would rather be alone. – Скажите священнику, что я хочу побыть один.
I have no friends and no messages." Друзей у меня нет, поручений – тоже.
"But you will want to confess." – Но вам нужна исповедь.
"I am an atheist. – Я атеист.
I want nothing but to be left in peace." Я хочу только, чтобы меня оставили в покое.
He said it in a dull, quiet voice, without defiance or irritation; and turned slowly away. Он сказал это ровным голосом, без тени раздражения, и медленно пошел к выходу.
At the door he stopped again. Но в дверях снова остановился:
"I forgot, colonel; there is a favour I wanted to ask. – Впрочем, вот что, полковник. Я хочу вас попросить об одном одолжении.
Don't let them tie me or bandage my eyes to-morrow, please. Прикажите, чтобы завтра мне оставили руки свободными и не завязывали глаза.
I will stand quite still." Я буду стоять совершенно спокойно.
. . . . . * * *
At sunrise on Wednesday morning they brought him out into the courtyard. В среду на восходе солнца Овода вывели во двор.
His lameness was more than usually apparent, and he walked with evident difficulty and pain, leaning heavily on the sergeant's arm; but all the weary submission had gone out of his face. Его хромота бросалась в глаза сильнее обычного: он с трудом передвигал ноги, тяжело опираясь на руку сержанта. Но выражение усталой покорности уже слетело с его лица.
The spectral terrors that had crushed him down in the empty silence, the visions and dreams of the world of shadows, were gone with the night which gave them birth; and once the sun was shining and his enemies were present to rouse the fighting spirit in him, he was not afraid. Ужас, давивший в ночной тиши, сновидения, переносившие его в мир теней, исчезли вместе с ночью, которая породила их. Как только засияло солнце и Овод встретился лицом к лицу со своими врагами, воля вернулась к нему, и он уже ничего не боялся.
The six carabineers who had been told off for the execution were drawn up in line against the ivied wall; the same crannied and crumbling wall down which he had climbed on the night of his unlucky attempt. Против увитой плющом стены выстроились в линию шесть карабинеров, назначенных для исполнения приговора. Это была та самая осевшая, обвалившаяся стена, с которой Овод спускался в ночь своего неудачного побега.
They could hardly refrain from weeping as they stood together, each man with his carbine in his hand. Солдаты, стоявшие с карабинами в руках, едва сдерживали слезы.
It seemed to them a horror beyond imagination that they should be called out to kill the Gadfly. Они не могли примириться с мыслью, что им предстоит убить Овода.
He and his stinging repartees, his perpetual laughter, his bright, infectious courage, had come into their dull and dreary lives like a wandering sunbeam; and that he should die, and at their hands, was to them as the darkening of the clear lamps of heaven. Этот человек, с его остроумием, веселым, заразительным смехом и светлым мужеством, как солнечный луч, озарил их серую, однообразную жизнь, и то, что он должен теперь умереть – умереть от их рук, казалось им равносильным тому, как если бы померкло яркое солнце.
Under the great fig-tree in the courtyard, his grave was waiting for him. Под большим фиговым деревом во дворе его ожидала могила.
It had been dug in the night by unwilling hands; and tears had fallen on the spade. Ее вырыли ночью подневольные руки.
As he passed he looked down, smiling, at the black pit and the withering grass beside it; and drew a long breath, to smell the scent of the freshly turned earth. Проходя мимо, он с улыбкой заглянул в темную яму, посмотрел на лежавшую подле поблекшую траву и глубоко вздохнул, наслаждаясь запахом свежевскопанной земли.
Near the tree the sergeant stopped short, and the Gadfly looked round with his brightest smile. Возле дерева сержант остановился. Овод посмотрел по сторонам, улыбнувшись самой веселой своей улыбкой.
"Shall I stand here, sergeant?" – Стать здесь, сержант?
The man nodded silently; there was a lump in his throat, and he could not have spoken to save his life. Тот молча кивнул. Точно комок застрял у него в горле; он не мог бы вымолвить ни слова, если б даже от этого зависела его жизнь.
The Governor, his nephew, the lieutenant of carabineers who was to command, a doctor and a priest were already in the courtyard, and came forward with grave faces, half abashed under the radiant defiance of the Gadfly's laughing eyes. На дворе уже собрались все: полковник Феррари, его племянник, лейтенант, командующий отрядом, врач и священник. Они вышли вперед, стараясь не терять достоинства под вызывающе-веселым взглядом Овода.
"G-good morning, gentlemen! – Здравствуйте, г-господа!
Ah, and his reverence is up so early, too! А, и его преподобие уже на ногах в такой ранний час!..
How do you do, captain? Как поживаете, капитан?
This is a pleasanter occasion for you than our former meeting, isn't it? Сегодня наша встреча для вас приятнее, чем прошлая, не правда ли?
I see your arm is still in a sling; that's because I bungled my work. Я вижу, рука у вас еще забинтована. Все потому, что я тогда дал промах.
These good fellows will do theirs better-- won't you, lads?" He glanced round at the gloomy faces of the carabineers. "There'll be no need of slings this time, any way. Вот эти молодцы лучше сделают свое дело… Не так ли, друзья? – Он окинул взглядом хмурые лица солдат. – На этот раз бинтов не понадобится.
There, there, you needn't look so doleful over it! Ну-ну, почему же у вас такой унылый вид?
Put your heels together and show how straight you can shoot. Смирно! И покажите, как метко вы умеете стрелять.
Before long there'll be more work cut out for you than you'll know how to get through, and there's nothing like practice beforehand." Скоро вам будет столько работы, что не знаю, справитесь ли вы с ней. Нужно поупражняться заранее…
"My son," the priest interrupted, coming forward, while the others drew back to leave them alone together; "in a few minutes you must enter into the presence of your Maker. – Сын мой! – прервал его священник, выходя вперед; другие отошли, оставив их одних. – Скоро вы предстанете перед вашим творцом.
Have you no other use but this for these last moments that are left you for repentance? Не упускайте же последних минут, оставшихся вам для покаяния.
Think, I entreat you, how dreadful a thing it is to die without absolution, with all your sins upon your head. Подумайте, умоляю вас, как страшно умереть без отпущения грехов, с ожесточенным сердцем!
When you stand before your Judge it will be too late to repent. Когда вы предстанете пред лицом вашего судии, тогда уже поздно будет раскаиваться.
Will you approach His awful throne with a jest upon your lips?" Неужели вы приблизитесь к престолу его с шуткой на устах?
"A jest, your reverence? – С шуткой, ваше преподобие?
It is your side that needs that little homily, I think. Мне кажется, вы заблуждаетесь.
When our turn comes we shall use field-guns instead of half a dozen second-hand carbines, and then you'll see how much we're in jest." Когда придет наш черед, мы пустим в ход пушки, а не карабины, и тогда вы увидите, была ли это шутка.
"YOU will use field-guns! – Пушки!
Oh, unhappy man! Несчастный!
Have you still not realized on what frightful brink you stand?" Неужели вы не понимаете, какая бездна вас ждет?
The Gadfly glanced back over his shoulder at the open grave. Овод оглянулся через плечо на зияющую могилу:
"And s-s-so your reverence thinks that, when you have put me down there, you will have done with me? – Итак, в-ваше преподобие думает, что, когда меня опустят туда, вы навсегда разделаетесь со мной?
Perhaps you will lay a stone on the top to pre-v-vent a r-resurrection 'after three days'? Может быть, даже на мою могилу положат сверху камень, чтобы помешать в-воскресению «через три дня»?
No fear, your reverence! Не бойтесь, ваше преподобие!
I shan't poach on the monopoly in cheap theatricals; I shall lie as still as a m-mouse, just where you put me. Я не намерен нарушать вашу монополию на дешевые чудеса. Буду лежать смирно, как мышь, там, где меня положат.
And all the same, WE shall use field-guns." А все же мы пустим в ход пушки!
"Oh, merciful God," the priest cried out; "forgive this wretched man!" – Боже милосердный! – воскликнул священник, – Прости ему!
"Amen!" murmured the lieutenant of carabineers, in a deep bass growl, while the colonel and his nephew crossed themselves devoutly. – Аминь, – произнес лейтенант глубоким басом, а полковник Феррари и его племянник набожно перекрестились.
As there was evidently no hope of further insistence producing any effect, the priest gave up the fruitless attempt and moved aside, shaking his head and murmuring a prayer. Было ясно, что увещания ни к чему не приведут. Священник отказался от дальнейших попыток и отошел в сторону, покачивая головой и шепча молитвы.
The short and simple preparations were made without more delay, and the Gadfly placed himself in the required position, only turning his head to glance up for a moment at the red and yellow splendour of the sunrise. Дальше все пошло без задержек. Овод стал у края могилы, обернувшись только на миг в сторону красно-желтых лучей восходящего солнца.
He had repeated the request that his eyes might not be bandaged, and his defiant face had wrung from the colonel a reluctant consent. Он повторил свою просьбу не завязывать ему глаза, и, взглянув на него, полковник нехотя согласился.
They had both forgotten what they were inflicting on the soldiers. Они оба забыли о том, как это должно подействовать на солдат.
He stood and faced them, smiling, and the carbines shook in their hands. Овод с улыбкой посмотрел на них. Pуки, державшие карабины, дрогнули.
"I am quite ready," he said. – Я готов, – сказал он.
The lieutenant stepped forward, trembling a little with excitement. Лейтенант, волнуясь, выступил вперед.
He had never given the word of command for an execution before. Ему никогда еще не приходилось командовать при исполнении приговора.
"Ready--present--fire!" – Готовьсь!.. Целься! Пли!
The Gadfly staggered a little and recovered his balance. Овод слегка пошатнулся, но не упал.
One unsteady shot had grazed his cheek, and a little blood fell on to the white cravat. Одна пуля, пущенная нетвердой рукой, чуть поцарапала ему щеку. Кровь струйкой потекла на белый воротник.
Another ball had struck him above the knee. Другая попала в ногу выше колена.
When the smoke cleared away the soldiers looked and saw him smiling still and wiping the blood from his cheek with the mutilated hand Когда дым рассеялся, солдаты увидели, что он стоит, по-прежнему улыбаясь, и стирает изуродованной рукой кровь со щеки.
"A bad shot, men!" he said; and his voice cut in, clear and articulate, upon the dazed stupor of the wretched soldiers. "Have another try." – Плохо стреляете, друзья! – сказал Овод, и его ясный, отчетливый голос резанул по сердцу окаменевших от страха солдат. – Попробуйте еще раз!
A general groan and shudder passed through the row of carabineers. Pопот и движение пробежали по шеренге.
Each man had aimed aside, with a secret hope that the death-shot would come from his neighbour's hand, not his; and there the Gadfly stood and smiled at them; they had only turned the execution into a butchery, and the whole ghastly business was to do again. Каждый карабинер целился в сторону, в тайной надежде, что смертельная пуля будет пущена рукой соседа, а не его собственной. А Овод по-прежнему стоял и улыбался им. Предстояло начать все снова; они лишь превратили казнь в ненужную пытку.
They were seized with sudden terror, and, lowering their carbines, listened hopelessly to the furious curses and reproaches of the officers, staring in dull horror at the man whom they had killed and who somehow was not dead. Солдат охватил ужас. Опустив карабины, они слушали неистовую брань офицеров и в отчаянии смотрели на человека, уцелевшего под пулями.
The Governor shook his fist in their faces, savagely shouting to them to stand in position, to present arms, to make haste and get the thing over. Полковник потрясал кулаком перед их лицами, торопил, сам отдавал команду.
He had become as thoroughly demoralized as they were, and dared not look at the terrible figure that stood, and stood, and would not fall. Он тоже растерялся и не смел взглянуть на человека, который стоял как ни в чем не бывало и не собирался падать.
When the Gadfly spoke to him he started and shuddered at the sound of the mocking voice. Когда Овод заговорил, он вздрогнул, испугавшись звука этого насмешливого голоса.
"You have brought out the awkward squad this morning, colonel! – Вы прислали на расстрел новобранцев, полковник!
Let me see if I can manage them better. Now, men! Посмотрим, может быть, у меня что-нибудь получится… Ну, молодцы!
Hold your tool higher there, you to the left. На левом фланге, держать ружья выше!
Bless your heart, man, it's a carbine you've got in your hand, not a frying-pan! Это карабин, а не сковорода!
Are you all straight? Now then! Ну, теперь – готовьсь!..
Ready--present----" Целься!
"Fire!" the colonel interrupted, starting forward. – Пли! – крикнул полковник, бросаясь вперед.
It was intolerable that this man should give the command for his own death. Нельзя было стерпеть, чтобы этот человек сам командовал своим расстрелом.
There was another confused, disorganized volley, and the line broke up into a knot of shivering figures, staring before them with wild eyes. Еще несколько беспорядочных выстрелов, и солдаты сбились в кучу, дико озираясь по сторонам.
One of the soldiers had not even discharged his carbine; he had flung it away, and crouched down, moaning under his breath: Один совсем не выстрелил. Он бросил карабин и, повалившись на землю, бормотал:
"I can't--I can't!" – Я не могу, не могу!
The smoke cleared slowly away, floating up into the glimmer of the early sunlight; and they saw that the Gadfly had fallen; and saw, too, that he was still not dead. Дым медленно растаял в свете ярких утренних лучей. Они увидели, что Овод упал; увидели и то, что он еще жив.
For the first moment soldiers and officials stood as if they had been turned to stone, and watched the ghastly thing that writhed and struggled on the ground; then both doctor and colonel rushed forward with a cry, for he had dragged himself up on one knee and was still facing the soldiers, and still laughing. Первую минуту солдаты и офицеры стояли, как в столбняке, глядя на Овода, который в предсмертных корчах бился на земле. Врач и полковник с криком кинулись к нему, потому что он приподнялся на одно колено и опять смотрел на солдат и опять смеялся.
"Another miss! – Второй промах!
Try--again, lads--see--if you can't----" Попробуйте… еще раз, друзья! Может быть…
He suddenly swayed and fell over sideways on the grass. Он пошатнулся и упал боком на траву.
"Is he dead?" the colonel asked under his breath; and the doctor, kneeling down, with a hand on the bloody shirt, answered softly: – Умер? – тихо спросил полковник. Врач опустился на колени и, положив руку на залитую кровью сорочку Овода, ответил:
"I think so--God be praised!" – Кажется, да… Слава богу!
"God be praised!" the colonel repeated. "At last!" – Слава богу! – повторил за ним полковник. – Наконец-то!
His nephew was touching him on the arm. Племянник тронул его за рукав:
"Uncle! It's the Cardinal! – Дядя… кардинал!
He's at the gate and wants to come in." Он стоит у ворот и хочет войти сюда.
"What? – Что?
He can't come in--I won't have it! Нет, нельзя… Я этого не допущу!
What are the guards about? Чего смотрит караул?
Your Eminence----" Ваше преосвященство…
The gate had opened and shut, and Montanelli was standing in the courtyard, looking before him with still and awful eyes. Ворота распахнулись и снова закрылись. Монтанелли уже стоял во дворе, глядя прямо перед собой неподвижными, полными ужаса глазами.
"Your Eminence! – Ваше преосвященство!
I must beg of you--this is not a fit sight for you! The execution is only just over; the body is not yet----" Прошу вас… Вам не подобает смотреть… Приговор только что приведен в исполнение…
"I have come to look at him," Montanelli said. – Я пришел взглянуть на него, – сказал Монтанелли.
Even at the moment it struck the Governor that his voice and bearing were those of a sleep-walker. Даже в эту минуту полковника поразил голос и весь облик кардинала: он шел словно во сне.
"Oh, my God!" one of the soldiers cried out suddenly; and the Governor glanced hastily back. – О господи! – крикнул вдруг один из солдат. Полковник быстро обернулся.
Surely------ Так и есть!
The blood-stained heap on the grass had once more begun to struggle and moan. Окровавленное тело опять корчилось на траве.
The doctor flung himself down and lifted the head upon his knee. Врач опустился на землю рядом с умирающим и положил его голову к себе на колено.
"Make haste!" he cried in desperation. "You savages, make haste! – Скорее! – крикнул он. – Скорее, варвары!
Get it over, for God's sake! Прикончите его, ради бога!
There's no bearing this!" Это невыносимо!
Great jets of blood poured over his hands, and the convulsions of the figure that he held in his arms shook him, too, from head to foot. Кровь ручьями стекала по его пальцам. Он с трудом сдерживал бившееся в судорогах тело и растерянно озирался по сторонам, ища помощи.
As he looked frantically round for help, the priest bent over his shoulder and put a crucifix to the lips of the dying man. Священник нагнулся над умирающим и приложил распятие к его губам:
"In the name of the Father and of the Son----" – Во имя отца и сына…
The Gadfly raised himself against the doctor's knee, and, with wide-open eyes, looked straight upon the crucifix. Овод приподнялся, опираясь о колено врача, и широко открытыми глазами посмотрел на распятие.
Slowly, amid hushed and frozen stillness, he lifted the broken right hand and pushed away the image. Потом медленно среди мертвой тишины поднял простреленную правую руку и оттолкнул его.
There was a red smear across its face. На лице Христа остался кровавый след.
"Padre--is your--God--satisfied?" – Padre… ваш бог… удовлетворен?
His head fell back on the doctor's arm. Его голова упала на руки врача.
. . . . . * * *
"Your Eminence!" – Ваше преосвященство!
As the Cardinal did not awake from his stupor, Colonel Ferrari repeated, louder: Кардинал стоял не двигаясь, и полковник Феррари повторил громче:
"Your Eminence!" – Ваше преосвященство?
Montanelli looked up. Монтанелли поднял глаза:
"He is dead." – Он мертвый…
"Quite dead, your Eminence. – Да, ваше преосвященство.
Will you not come away? Не уйти ли вам отсюда?..
This is a horrible sight." Такое тяжелое зрелище…
"He is dead," Montanelli repeated, and looked down again at the face. "I touched him; and he is dead." – Он мертвый, – повторил Монтанелли и посмотрел в лицо Оводу. – Я коснулся его – а он мертвый…
"What does he expect a man to be with half a dozen bullets in him?" the lieutenant whispered contemptuously; and the doctor whispered back. – Чего же еще ждать, когда в человеке сидит десяток пуль! – презрительно прошептал лейтенант. И врач сказал тоже шепотом:
"I think the sight of the blood has upset him." – Кардинала, должно быть, взволновал вид крови.
The Governor put his hand firmly on Montanelli's arm. Полковник решительно взял Монтанелли под руку:
"Your Eminence--you had better not look at him any longer. – Ваше преосвященство, не смотрите на него.
Will you allow the chaplain to escort you home?" Позвольте капеллану[96] проводить вас домой.
"Yes--I will go." – Да… Я пойду.
He turned slowly from the blood-stained spot and walked away, the priest and sergeant following. Монтанелли медленно отвернулся от окровавленного тела и пошел прочь в сопровождении священника и сержанта.
At the gate he paused and looked back, with a ghostlike, still surprise. В воротах он замедлил шаги и бросил назад все тот же непонимающий, застывший, как у призрака, взгляд.
"He is dead." – Он мертвый…
. . . . . * * *
A few hours later Marcone went up to a cottage on the hillside to tell Martini that there was no longer any need for him to throw away his life. Несколько часов спустя Марконе пришел в домик на склоне холма сказать Мартини, что ему уже не нужно жертвовать жизнью.
All the preparations for a second attempt at rescue were ready, as the plot was much more simple than the former one. Все приготовления ко второй попытке освободить Овода были закончены, ибо на этот раз план освобождения был много проще.
It had been arranged that on the following morning, as the Corpus Domini procession passed along the fortress hill, Martini should step forward out of the crowd, draw a pistol from his breast, and fire in the Governor's face. Pешили так: на следующее утро, когда процессия с телом господним будет проходить мимо крепостного вала, Мартини выступит вперед из толпы и выстрелит полковнику в лицо.
In the moment of wild confusion which would follow twenty armed men were to make a sudden rush at the gate, break into the tower, and, taking the turnkey with them by force, to enter the prisoner's cell and carry him bodily away, killing or overpowering everyone who interfered with them. В общей суматохе двадцать вооруженных контрабандистов бросятся к тюремным воротам, ворвутся в башню и, заставив тюремщика открыть камеру, уведут Овода, стреляя в тех, кто попытается помешать этому.
From the gate they were to retire fighting, and cover the retreat of a second band of armed and mounted smugglers, who would carry him off into a safe hiding-place in the hills. От ворот рассчитывали отступать с боем, прикрывая второй отряд конных контрабандистов, которые вывезут Овода в надежное место в горах.
The only person in the little group who knew nothing of the plan was Gemma; it had been kept from her at Martini's special desire. В небольшой группе заговорщиков только Джемма ничего не знала об этом плане. Так хотел Мартини.
"She will break her heart over it soon enough," he had said. – Ее сердце не выдержит, – говорил он.
As the smuggler came in at the garden gate Martini opened the glass door and stepped out on to the verandah to meet him. Когда контрабандист появился у калитки, Мартини отворил стеклянную дверь веранды и вышел ему навстречу:
"Any news, Marcone? Ah!" – Есть новости, Марконе?
The smuggler had pushed back his broad-brimmed straw hat. Марконе вместо ответа сдвинул на затылок свою широкополую соломенную шляпу.
They sat down together on the verandah. Они сели на веранде.
Not a word was spoken on either side. Ни тот, ни другой не произнесли ни слова.
From the instant when Martini had caught sight of the face under the hat-brim he had understood. Но Мартини достаточно было бросить взгляд на Марконе, чтобы понять все.
"When was it?" he asked after a long pause; and his own voice, in his ears, was as dull and wearisome as everything else. – Когда это случилось? – спросил он наконец. Собственный голос показался ему таким тусклые и унылым, как и весь мир.
"This morning, at sunrise. – Сегодня на рассвете.
The sergeant told me. Я узнал от сержанта.
He was there and saw it." Он был там и все видел.
Martini looked down and flicked a stray thread from his coat-sleeve. Мартини опустил глаза и снял ниточку, приставшую к рукаву.
Vanity of vanities; this also is vanity. Суета сует. Вся жизнь полна суеты.
He was to have died to-morrow. Завтра он должен был умереть.
And now the land of his heart's desire had vanished, like the fairyland of golden sunset dreams that fades away when the darkness comes; and he was driven back into the world of every day and every night--the world of Grassini and Galli, of ciphering and pamphleteering, of party squabbles between comrades and dreary intrigues among Austrian spies--of the old revolutionary mill-round that maketh the heart sick. А теперь желанная цель растаяла, как тают волшебные замки в закатном небе, когда на них надвигается ночная тьма. Он вернется в скучный мир – мир Галли и Грассини. Снова шифровка, памфлеты, споры из-за пустяков между товарищами, происки австрийских сыщиков.
And somewhere down at the bottom of his consciousness there was a great empty place; a place that nothing and no one would fill any more, now that the Gadfly was dead. Будни, будни, нагоняющие тоску… А где-то в глубине его души – пустота, эту пустоту теперь уже ничто и никто не заполнит, потому что Овода нет.
Someone was asking him a question, and he raised his head, wondering what could be left that was worth the trouble of talking about. Он услышал голос Марконе и поднял голову, удивляясь, о чем же можно сейчас говорить.
"What did you say?" – Простите?
"I was saying that of course you will break the news to her." – Я спрашивал: вы сами скажете ей об этом?
Life, and all the horror of life, came back into Martini's face. Проблеск жизни со всеми ее горестями снова появился на лице Мартини.
"How can I tell her?" he cried out. "You might as well ask me to go and stab her. – Нет, я не могу! – воскликнул он. – Вы лучше уж прямо попросите меня пойти и убить ее.
Oh, how can I tell her--how can I!" Как я скажу ей, как?
He had clasped both hands over his eyes; but, without seeing, he felt the smuggler start beside him, and looked up. Мартини закрыл глаза руками. И, не открывая их, почувствовал, как вздрогнул контрабандист. Он поднял голову.
Gemma was standing in the doorway. Джемма стояла в дверях.
"Have you heard, Cesare?" she said. "It is all over. – Вы слышали, Чезаре? – сказала она. – Все кончено.
They have shot him." Его расстреляли.