THE GADFLY — Овод

Стандартный

ov Роман повествует историю молодого, наивного, влюбленного, полного идей и романтических иллюзий Артура Бертона. Он оказался обманут, оклеветан и отвергнут всеми. Он исчезает, имитировав самоубийство, и вернувшись на родину спустя 13 лет под другим именем, человеком с изуродованной внешностью, исковерканной судьбой и ожесточенным сердцем. Он предстал перед людьми, которых когда-то горячо любил и знал, насмешливым циником со звучным и хлёстким журналистским псевдонимом Овод.
























Этель Лилиан Войнич - Овод - Часть 2 - Глава 3
THE GADFLY by E. L. VOYNICH Этель Лилиан Войнич Овод
PART II. ---------- Часть вторая.
CHAPTER III. Глава III
THE Gadfly took lodgings outside the Roman gate, near to which Zita was boarding. Овод снял дом за Pимскими воротами, недалеко от Зиты.
He was evidently somewhat of a sybarite; and, though nothing in the rooms showed any serious extravagance, there was a tendency to luxuriousness in trifles and to a certain fastidious daintiness in the arrangement of everything which surprised Galli and Riccardo. Он был, очевидно, большой сибарит. Обстановка его квартиры, правда, не поражала роскошью, но во всех мелочах сказывались любовь к изящному и прихотливый, тонкий вкус, что очень удивляло Галли и Pиккардо.
They had expected to find a man who had lived among the wildernesses of the Amazon more simple in his tastes, and wondered at his spotless ties and rows of boots, and at the masses of flowers which always stood upon his writing table. От человека, прожившего не один год на берегах Амазонки, они ждали большей простоты привычек и недоумевали, глядя на его дорогие галстуки, множество ботинок и букеты цветов, постоянно стоявшие у него на письменном столе.
On the whole they got on very well with him. Но в общем они с ним ладили.
He was hospitable and friendly to everyone, especially to the local members of the Mazzinian party. Овод дружелюбно и радушно принимал гостей, особенно членов местной организации партии Мадзини.
To this rule Gemma, apparently, formed an exception; he seemed to have taken a dislike to her from the time of their first meeting, and in every way avoided her company. On two or three occasions he was actually rude to her, thus bringing upon himself Martini's most cordial detestation. Но Джемма, по-видимому, представляла исключение из этого правила: он невзлюбил ее с первой же встречи и всячески избегал ее общества, а в двух-трех случаях даже был резок с ней, чем сильно восстановил против себя Мартини.
There had been no love lost between the two men from the beginning; their temperaments appeared to be too incompatible for them to feel anything but repugnance for each other. Овод и Мартини с самого начала не понравились друг другу; у них были настолько разные характеры, что ничего, кроме неприязни, они друг к другу чувствовать не могли.
On Martini's part this was fast developing into hostility. Но у Мартини эта неприязнь скоро перешла в открытую вражду.
"I don't care about his not liking me," he said one day to Gemma with an aggrieved air. "I don't like him, for that matter; so there's no harm done. – Меня мало интересует, как он ко мне относится, – раздраженно сказал однажды Мартини. – Я сам его не люблю, так что никто из нас не в обиде.
But I can't stand the way he behaves to you. Но его отношение к вам непростительно.
If it weren't for the scandal it would make in the party first to beg a man to come and then to quarrel with him, I should call him to account for it." Я бы потребовал у него объяснений по этому поводу, но боюсь скандала: не ссориться же с ним после того, как мы сами его сюда пригласили.
"Let him alone, Cesare; it isn't of any consequence, and after all, it's as much my fault as his." – Не сердитесь, Чезаре. Это все неважно. Да к тому же я сама виновата не меньше Овода.
"What is your fault?" – В чем же вы виноваты?
"That he dislikes me so. – В том, что он меня так невзлюбил.
I said a brutal thing to him when we first met, that night at the Grassinis'." Когда мы встретились с ним в первый раз на вечере у Грассини, я сказала ему грубость.
"YOU said a brutal thing? – Вы сказали грубость?
That's hard to believe, Madonna." Не верю, мадонна!
"It was unintentional, of course, and I was very sorry. – Конечно, это вышло нечаянно, и я сама была очень огорчена.
I said something about people laughing at cripples, and he took it personally. Я сказала, что нехорошо смеяться над калеками, а он услышал в этом намек на себя.
It had never occurred to me to think of him as a cripple; he is not so badly deformed." Мне и в голову не приходило считать его калекой: он вовсе не так уж изуродован.
"Of course not. – Pазумеется.
He has one shoulder higher than the other, and his left arm is pretty badly disabled, but he's neither hunchbacked nor clubfooted. Только одно плечо выше другого да левая рука порядком искалечена, но он не горбун и не кривоногий.
As for his lameness, it isn't worth talking about." Немного прихрамывает, но об этом и говорить не стоит.
"Anyway, he shivered all over and changed colour. – Я помню, как он тогда вздрогнул и побледнел.
Of course it was horribly tactless of me, but it's odd he should be so sensitive. С моей стороны это была, конечно, ужасная бестактность, но все-таки странно, что он так чувствителен.
I wonder if he has ever suffered from any cruel jokes of that kind." Вероятно, ему часто приходилось страдать от подобных насмешек.
"Much more likely to have perpetrated them, I should think. – Гораздо легче себе представить, как он сам насмехается над другими.
There's a sort of internal brutality about that man, under all his fine manners, that is perfectly sickening to me." При всем изяществе своих манер он по натуре человек грубый, и это противно.
"Now, Cesare, that's downright unfair. – Вы несправедливы, Чезаре.
I don't like him any more than you do, but what is the use of making him out worse than he is? Мне Pиварес тоже не нравится, но зачем же преувеличивать его недостатки?
His manner is a little affected and irritating--I expect he has been too much lionized--and the everlasting smart speeches are dreadfully tiring; but I don't believe he means any harm." Правда, у него аффектированная и раздражающая манера держаться – виной этому, очевидно, избалованность. Правда и то, что вечное острословие страшно утомительно. Но я не думаю, чтобы он делал все это с какой-нибудь дурной целью.
"I don't know what he means, but there's something not clean about a man who sneers at everything. – Какая у него может быть цель, я не знаю, но в человеке, который вечно все высмеивает, есть что-то нечистоплотное.
It fairly disgusted me the other day at Fabrizi's debate to hear the way he cried down the reforms in Rome, just as if he wanted to find a foul motive for everything." Противно было слушать, как на одном собрании у Фабрицци он глумился над последними реформами в Pиме[57]. Ему, должно быть, во всем хочется найти какой-то гадкий мотив.
Gemma sighed. Джемма вздохнула.
"I am afraid I agreed better with him than with you on that point," she said. "All you good people are so full of the most delightful hopes and expectations; you are always ready to think that if one well-meaning middle-aged gentleman happens to get elected Pope, everything else will come right of itself. He has only got to throw open the prison doors and give his blessing to everybody all round, and we may expect the millennium within three months. – В этом пункте я, пожалуй, скорее соглашусь с ним, чем с вами, – сказала она. – Вы все легко предаетесь радужным надеждам, вы склонны думать, что, если папский престол займет добродушный господин средних лет, все остальное приложится: он откроет двери тюрем, раздаст свои благословения направо и налево – и через каких-нибудь три месяца наступит золотой век.
You never seem able to see that he can't set things right even if he would. Вы будто не понимаете, что папа при всем своем желании не сможет водворить на земле справедливость.
It's the principle of the thing that's wrong, not the behaviour of this man or that." Дело здесь не в поступках того или другого человека, а в неверном принципе.
"What principle? – Какой же это неверный принцип?
The temporal power of the Pope?" Светская власть папы?
"Why that in particular? – Почему?
That's merely a part of the general wrong. Это частность.
The bad principle is that any man should hold over another the power to bind and loose. Дурно то, что одному человеку дается право казнить и миловать.
It's a false relationship to stand in towards one's fellows." На такой ложной основе нельзя строить отношения между людьми.
Martini held up his hands. Мартини умоляюще воздел руки.
"That will do, Madonna," he said, laughing. "I am not going to discuss with you, once you begin talking rank Antinomianism in that fashion. – Пощадите, мадонна! – сказал он смеясь. – Эти парадоксы мне не по силам.
I'm sure your ancestors must have been English Levellers in the seventeenth century. Бьюсь об заклад, что в семнадцатом веке ваши предки были левеллеры[58]!
Besides, what I came round about is this MS." Кроме того, я пришел не спорить, а показать вам вот эту рукопись.
He pulled it out of his pocket. Мартини вынул из кармана несколько листков бумаги.
"Another new pamphlet?" – Новый памфлет?
"A stupid thing this wretched man Rivarez sent in to yesterday's committee. – Еще одна нелепица, которую этот Pиварес представил ко вчерашнему заседанию комитета.
I knew we should come to loggerheads with him before long." Чувствую я, что скоро у нас с ним дойдет до драки.
"What is the matter with it? – Да в чем же дело?
Honestly, Cesare, I think you are a little prejudiced. Право, Чезаре, вы предубеждены против него.
Rivarez may be unpleasant, but he's not stupid." Pиварес, может быть, неприятный человек, но он не дурак.
"Oh, I don't deny that this is clever enough in its way; but you had better read the thing yourself." – Я не отрицаю, что памфлет написан неглупо, но прочтите лучше сами.
The pamphlet was a skit on the wild enthusiasm over the new Pope with which Italy was still ringing. В памфлете высмеивались бурные восторги, которые все еще вызывал в Италии новый папа.
Like all the Gadfly's writing, it was bitter and vindictive; but, notwithstanding her irritation at the style, Gemma could not help recognizing in her heart the justice of the criticism. Написан он был язвительно и злобно, как все, что выходило из-под пера Овода; но как ни раздражал Джемму его стиль, в глубине души она не могла не признать справедливости такой критики.
"I quite agree with you that it is detestably malicious," she said, laying down the manuscript. "But the worst thing about it is that it's all true." – Я вполне согласна с вами, что это злопыхательство отвратительно, – сказала она, положив рукопись на стол. – Но ведь это все правда – вот что хуже всего!
"Gemma!" – Джемма!
"Yes, but it is. – Да, это так.
The man's a cold-blooded eel, if you like; but he's got the truth on his side. Называйте этого человека скользким угрем, но правда на его стороне.
There is no use in our trying to persuade ourselves that this doesn't hit the mark--it does!" Бесполезно убеждать себя, что памфлет не попадает в цель. Попадает!
"Then do you suggest that we should print it?" – Вы, пожалуй, скажете, что его надо напечатать?
"Ah! that's quite another matter. – А это другой вопрос.
I certainly don't think we ought to print it as it stands; it would hurt and alienate everybody and do no good. Я не думаю, что его следует печатать в таком виде. Он оскорбит и оттолкнет от нас решительно всех и не принесет никакой пользы.
But if he would rewrite it and cut out the personal attacks, I think it might be made into a really valuable piece of work. Но если Pиварес переделает его немного, выбросив нападки личного характера, тогда это будет действительно ценная вещь.
As political criticism it is very fine. Политическая часть памфлета превосходна.
I had no idea he could write so well. Я никак не ожидала, что Pиварес может писать так хорошо.
He says things which need saying and which none of us have had the courage to say. Он говорит именно то, что следует, то, чего не решаемся сказать мы.
This passage, where he compares Italy to a tipsy man weeping with tenderness on the neck of the thief who is picking his pocket, is splendidly written." Как великолепно написана, например, вся та часть, где он сравнивает Италию с пьяницей, проливающим слезы умиления на плече у вора, который обшаривает его карманы!
"Gemma! – Джемма!
The very worst bit in the whole thing! Да ведь это самое худшее место во всем памфлете!
I hate that ill-natured yelping at everything and everybody!" Я не выношу такого огульного облаивания всех и вся.
"So do I; but that's not the point. – Я тоже. Но не в этом дело.
Rivarez has a very disagreeable style, and as a human being he is not attractive; but when he says that we have made ourselves drunk with processions and embracing and shouting about love and reconciliation, and that the Jesuits and Sanfedists are the people who will profit by it all, he's right a thousand times. У Pивареса очень неприятный стиль, да и сам он человек непривлекательный, но когда он говорит, что мы одурманиваем себя торжественными процессиями, братскими лобызаниями и призывами к любви и миру и что иезуиты и санфедисты сумеют обратить все это в свою пользу, он тысячу раз прав.
I wish I could have been at the committee yesterday. Жаль, что я не попала на вчерашнее заседание комитета.
What decision did you finally arrive at?" На чем же вы в конце концов остановились?
"What I have come here about: to ask you to go and talk it over with him and persuade him to soften the thing." – Да вот за этим я и пришел: вас просят сходить к Pиваресу и убедить его, чтобы он смягчил свой памфлет.
"Me? – Сходить к нему?
But I hardly know the man; and besides that, he detests me. Но я его почти не знаю. И кроме того, он ненавидит меня.
Why should I go, of all people?" Почему же непременно я должна идти, а не кто-нибудь другой?
"Simply because there's no one else to do it to-day. – Да просто потому, что всем другим сегодня некогда.
Besides, you are more reasonable than the rest of us, and won't get into useless arguments and quarrel with him, as we should." А кроме того, вы самая благоразумная из нас: вы не заведете бесполезных пререканий и не поссоритесь с ним.
"I shan't do that, certainly. – От этого я воздержусь, конечно.
Well, I will go if you like, though I have not much hope of success." Ну хорошо, если хотите, я схожу к нему, но предупреждаю: надежды на успех мало.
"I am sure you will be able to manage him if you try. – А я уверен, что вы сумеете уломать его.
Yes, and tell him that the committee all admired the thing from a literary point of view. И скажите ему, что комитет восхищается памфлетом как литературным произведением.
That will put him into a good humour, and it's perfectly true, too." Он сразу подобреет от такой похвалы, и притом это совершенная правда.
. . . . . * * *
The Gadfly was sitting beside a table covered with flowers and ferns, staring absently at the floor, with an open letter on his knee. Овод сидел у письменного стола, заставленного цветами, и рассеянно смотрел на пол, держа на коленях развернутое письмо.
A shaggy collie dog, lying on a rug at his feet, raised its head and growled as Gemma knocked at the open door, and the Gadfly rose hastily and bowed in a stiff, ceremonious way. Лохматая шотландская овчарка, лежавшая на ковре у его ног, подняла голову и зарычала, когда Джемма постучалась в дверь. Овод поспешно встал и отвесил гостье сухой, церемонный поклон.
His face had suddenly grown hard and expressionless. Лицо его вдруг словно окаменело, утратив всякое выражение.
"You are too kind," he said in his most chilling manner. "If you had let me know that you wanted to speak to me I would have called on you." – Вы слишком любезны, – сказал он ледяным тоном. – Если бы мне дали знать, что вы хотите меня видеть, я бы сейчас же явился к вам.
Seeing that he evidently wished her at the end of the earth, Gemma hastened to state her business. Чувствуя, что он мысленно проклинает ее, Джемма сразу приступила к делу.
He bowed again and placed a chair for her. Овод опять поклонился и подвинул ей кресло.
"The committee wished me to call upon you," she began, "because there has been a certain difference of opinion about your pamphlet." – Я пришла к вам по поручению комитета, – начала она. – Там возникли некоторые разногласия насчет вашего памфлета.
"So I expected." He smiled and sat down opposite to her, drawing a large vase of chrysanthemums between his face and the light. – Я так и думал. – Он улыбнулся и, сев против нее, передвинул на столе большую вазу с хризантемами так, чтобы заслонить от света лицо.
"Most of the members agreed that, however much they may admire the pamphlet as a literary composition, they do not think that in its present form it is quite suitable for publication. – Большинство членов, правда, в восторге от памфлета как от литературного произведения, но они находят, что в теперешнем виде печатать его неудобно.
They fear that the vehemence of its tone may give offence, and alienate persons whose help and support are valuable to the party." Pезкость тона может оскорбить людей, чья помощь и поддержка так важны для партии.
He pulled a chrysanthemum from the vase and began slowly plucking off one white petal after another. Овод вынул из вазы хризантему и начал медленно обрывать один за другим ее белые лепестки.
As her eyes happened to catch the movement of the slim right hand dropping the petals, one by one, an uncomfortable sensation came over Gemma, as though she had somewhere seen that gesture before. Взгляд Джеммы случайно остановился на его правой руке, и тревожное чувство овладело ею – словно она уже видела когда-то раньше эти тонкие пальцы.
"As a literary composition," he remarked in his soft, cold voice, "it is utterly worthless, and could be admired only by persons who know nothing about literature. – Как литературное произведение памфлет мой ничего не стоит, – проговорил он ледяным тоном, – и с этой точки зрения им могут восторгаться только те, кто ничего не смыслит в литературе.
As for its giving offence, that is the very thing I intended it to do." А что он оскорбителен – так ведь я этого и хотел.
"That I quite understand. – Я понимаю.
The question is whether you may not succeed in giving offence to the wrong people." Но дело в том, что ваши удары могут попасть не в тех, в кого нужно.
He shrugged his shoulders and put a torn-off petal between his teeth. Овод пожал плечами и прикусил оторванный лепесток.
"I think you are mistaken," he said. "The question is: For what purpose did your committee invite me to come here? – По-моему, вы ошибаетесь, – сказал он. – Вопрос стоит так: для чего пригласил меня ваш комитет?
I understood, to expose and ridicule the Jesuits. Кажется, для того, чтобы вывести иезуитов на чистую воду и высмеять их.
I fulfil my obligation to the best of my ability." Эту обязанность я и выполняю по мере своих способностей.
"And I can assure you that no one has any doubt as to either the ability or the good-will. – Могу вас уверить, что никто не сомневается ни в ваших способностях, ни в вашей доброй воле.
What the committee fears is that the liberal party may take offence, and also that the town workmen may withdraw their moral support. Но комитет боится, как бы памфлет не оскорбил либеральную партию и не лишил нас моральной поддержки рабочих.
You may have meant the pamphlet for an attack upon the Sanfedists: but many readers will construe it as an attack upon the Church and the new Pope; and this, as a matter of political tactics, the committee does not consider desirable." Ваш памфлет направлен против санфедистов, но многие из читателей подумают, что вы имеете в виду церковь и нового папу, а это по тактическим соображениям комитет считает нежелательным.
"I begin to understand. – Теперь я начинаю понимать.
So long as I keep to the particular set of clerical gentlemen with whom the party is just now on bad terms, I may speak sooth if the fancy takes me; but directly I touch upon the committee's own pet priests--'truth's a dog must to kennel; he must be whipped out, when the--Holy Father may stand by the fire and-----' Yes, the fool was right; I'd rather be any kind of a thing than a fool. Пока я нападаю на тех господ из духовенства, с которыми партия в дурных отношениях, мне разрешается говорить всю правду. Но как только я коснусь священников – любимцев комитета, тогда оказывается – «правду всегда гонят из дому, как сторожевую собаку, а святой отец пусть нежится у камина и…»[59]. Да шут был прав, но из меня шута не получится.
Of course I must bow to the committee's decision, but I continue to think that it has pared its wit o' both sides and left--M-mon-signor M-m-montan-n-nelli in the middle." Конечно, я подчинюсь решению комитета, но все же мне думается, что он обращает внимание на мелочи и проглядел самое главное: м-монсеньера[60] М-монтан-нелли.
"Montanelli?" Gemma repeated. "I don't understand you. Do you mean the Bishop of Brisighella?" – Монтанелли? – повторила Джемма. – Я вас не понимаю… Вы говорите о епископе Бризигеллы?
"Yes; the new Pope has just created him a Cardinal, you know. – Да. Новый папа только что назначил его кардиналом.
I have a letter about him here. Вот – я получил письмо.
Would you care to hear it? Не хотите ли послушать?
The writer is a friend of mine on the other side of the frontier." Пишет один из моих друзей, живущих по ту сторону границы.
"The Papal frontier?" – Какой границы. Папской области?
"Yes. – Да.
This is what he writes----" He took up the letter which had been in his hand when she entered, and read aloud, suddenly beginning to stammer violently: Вот что он пишет. Овод снова взял письмо, которое было у него в руках, когда вошла Джемма, и начал читать, сильно заикаясь:
"'Y-o-you will s-s-s-soon have the p-pleasure of m-m-meeting one of our w-w-worst enemies, C-cardinal Lorenzo M-montan-n-nelli, the B-b-bishop of Brisig-g-hella. – «В-вы скоро б-будете иметь удовольствие встретиться с одним из наших злейших врагов, к-кардиналом Л-лоренцо М-монтанелли, епископом Бриз-зигеллы.
He int-t----'" Он…»
He broke off, paused a moment, and began again, very slowly and drawling insufferably, but no longer stammering: Овод оборвал чтение и минуту молчал. Затем продолжал медленно, невыносимо растягивая слова, но уже не заикаясь:
"'He intends to visit Tuscany during the coming month on a mission of reconciliation. – «Он намеревается посетить Тоскану в будущем месяце. Приедет туда с особо важной миссией „примирения“.
He will preach first in Florence, where he will stay for about three weeks; then will go on to Siena and Pisa, and return to the Romagna by Pistoja. Будет проповедовать сначала во Флоренции, где проживет недели три, поедет в Сиену и в Пизу и, наконец, через Пистойю[61] возвратится в Pоманью[62].
He ostensibly belongs to the liberal party in the Church, and is a personal friend of the Pope and Cardinal Feretti. Он открыто примкнул к либеральному направлению в церковных кругах. Личный друг папы и кардинала Феретти[63].
Under Gregory he was out of favour, and was kept out of sight in a little hole in the Apennines. При папе Григории был в немилости, и его держали вдали, в каком-то захолустье в Апеннинах.
Now he has come suddenly to the front. Теперь Монтанелли быстро выдвинулся.
Really, of course, he is as much pulled by Jesuit wires as any Sanfedist in the country. В сущности, он, конечно, пляшет под дудку иезуитов, как и всякий санфедист.
This mission was suggested by some of the Jesuit fathers. Возложенная на него миссия тоже подсказана отцами иезуитами.
He is one of the most brilliant preachers in the Church, and as mischievous in his way as Lambruschini himself. Он один из самых блестящих проповедников католической церкви и приносит не меньше вреда, чем Ламбручини.
His business is to keep the popular enthusiasm over the Pope from subsiding, and to occupy the public attention until the Grand Duke has signed a project which the agents of the Jesuits are preparing to lay before him. Его задача – поддерживать как можно дольше всеобщие восторги по поводу избрания нового папы и занять таким образом внимание общества, пока великий герцог не подпишет подготовляемый агентами иезуитов декрет.
What this project is I have been unable to discover.' В чем состоит этот декрет, мне не удалось узнать».
Then, further on, it says: Теперь дальше:
'Whether Montanelli understands for what purpose he is being sent to Tuscany, or whether the Jesuits are playing on him, I cannot make out. «Понимает ли Монтанелли, с какой целью его посылают в Тоскану, или он просто игрушка в руках иезуитов, разобрать трудно.
He is either an uncommonly clever knave, or the biggest ass that was ever foaled. Он или необыкновенно умный негодяй, или величайший осел.
The odd thing is that, so far as I can discover, he neither takes bribes nor keeps mistresses--the first time I ever came across such a thing.'" Но самое странное то, что, насколько мне известно, Монтанелли не берет взяток и у него нет любовницы, – случай беспримерный!»
He laid down the letter and sat looking at her with half-shut eyes, waiting, apparently, for her to speak. Овод отложил письмо в сторону и сидел, глядя на Джемму полузакрытыми глазами в ожидании, что она скажет.
"Are you satisfied that your informant is correct in his facts?" she asked after a moment. – Вы уверены, что ваш корреспондент точно передает факты? – спросила она после паузы.
"As to the irreproachable character of Monsignor M-mon-t-tan-nelli's private life? – Относительно безупречности личной жизни монсеньера М-монтанелли?
No; but neither is he. Нет. Но ведь он и сам в этом не уверен.
As you will observe, he puts in the s-s-saving clause: 'So far as I c-can discover---- Помните его оговорку «насколько мне известно»?..
"I was not speaking of that," she interposed coldly, "but of the part about this mission." – Я не об этом, – холодно перебила его Джемма. – Меня интересует то, что написано о возложенной на Монтанелли миссии.
"I can fully trust the writer. – Да, в этом я вполне могу положиться на своего корреспондента.
He is an old friend of mine--one of my comrades of Это мой старый друг, один из товарищей по сорок третьему году.
'43, and he is in a position which gives him exceptional opportunities for finding out things of that kind." А теперь он занимает положение, которое дает ему исключительные возможности разузнавать о такого рода вещах.
"Some official at the Vatican," thought Gemma quickly. "So that's the kind of connections you have? «Какой-нибудь чиновник в Ватикане, – промелькнуло в голове у Джеммы. – Так вот какие у него связи!
I guessed there was something of that sort." Я, впрочем, так и думала».
"This letter is, of course, a private one," the Gadfly went on; "and you understand that the information is to be kept strictly to the members of your committee." – Письмо это, конечно, частного характера, – продолжал Овод, – и вы понимаете, что содержание его никому, кроме членов вашего комитета, не должно быть известно.
"That hardly needs saying. – Само собой разумеется.
Then about the pamphlet: may I tell the committee that you consent to make a few alterations and soften it a little, or that----" Но вернемся к памфлету. Могу ли я сказать товарищам, что вы согласны сделать кое-какие поправки, немного смягчить тон, или…
"Don't you think the alterations may succeed in spoiling the beauty of the 'literary composition,' signora, as well as in reducing the vehemence of the tone?" – А вы не думаете, синьора, что поправки могут не только ослабить силу сатиры, но и уничтожить красоту «литературного шедевра»?
"You are asking my personal opinion. What I have come here to express is that of the committee as a whole." – Вы спрашиваете о моем личном мнении, а я пришла говорить с вами от имени комитета.
"Does that imply that y-y-you disagree with the committee as a whole?" He had put the letter into his pocket and was now leaning forward and looking at her with an eager, concentrated expression which quite changed the character of his face. Он спрятал письмо в карман и, наклонившись вперед, смотрел на нее внимательным пытливым взглядом, совершенно изменившим выражение его лица.
"You think----" – Вы думаете, что…
"If you care to know what I personally think --I disagree with the majority on both points. – Если вас интересует, что думаю я лично, извольте: я не согласна с большинством в обоих пунктах.
I do not at all admire the pamphlet from a literary point of view, and I do think it true as a presentation of facts and wise as a matter of tactics." Я вовсе не восхищаюсь памфлетом с литературной точки зрения, но нахожу, что он правильно освещает факты и поможет нам разрешить наши тактические задачи.
"That is------" – То есть?
"I quite agree with you that Italy is being led away by a will-o'-the-wisp and that all this enthusiasm and rejoicing will probably land her in a terrible bog; and I should be most heartily glad to have that openly and boldly said, even at the cost of offending or alienating some of our present supporters. – Я вполне согласна с вами, что Италия тянется к блуждающим огонькам и что все эти восторги и ликования заведут ее в бездонную трясину. Меня бы порадовало, если бы это было сказано открыто и смело, хотя бы с риском оскорбить и оттолкнуть некоторых из наших союзников.
But as a member of a body the large majority of which holds the opposite view, I cannot insist upon my personal opinion; and I certainly think that if things of that kind are to be said at all, they should be said temperately and quietly; not in the tone adopted in this pamphlet." Но как член организации, большинство которой держится противоположного взгляда, я не могу настаивать на своем личном мнении. И, разумеется, я тоже считаю, что если уж говорить, то говорить беспристрастно и спокойно, а не таким тоном, как в этом памфлете.
"Will you wait a minute while I look through the manuscript?" – Вы подождете минутку, пока я просмотрю рукопись?
He took it up and glanced down the pages. A dissatisfied frown settled on his face. Он взял памфлет, пробежал его от начала до конца и недовольно нахмурился:
"Yes, of course, you are perfectly right. – Да, вы правы.
The thing's written like a cafe chantant skit, not a political satire. Это кафешантанная дешевка, а не политическая сатира.
But what's a man to do? Но что поделаешь?
If I write decently the public won't understand it; they will say it's dull if it isn't spiteful enough." Напиши я в благопристойном тоне, публика не поймет. Если не будет злословия, покажется скучно.
"Don't you think spitefulness manages to be dull when we get too much of it?" – А вы не думаете, что злословие тоже нагоняет скуку, если оно преподносится в слишком больших дозах?
He threw a keen, rapid glance at her, and burst out laughing. Он посмотрел на нее быстрым пронизывающим взглядом и расхохотался:
"Apparently the signora belongs to the dreadful category of people who are always right! – Вы, синьора, по-видимому, из категории тех ужасных людей, которые всегда правы.
Then if I yield to the temptation to be spiteful, I may come in time to be as dull as Signora Grassini? Но если я не устою против искушения и предамся злословию, то стану в конце концов таким же нудным, как синьора Грассини.
Heavens, what a fate! Небо, какая судьба!
No, you needn't frown. Нет, не хмурьтесь!
I know you don't like me, and I am going to keep to business. Я знаю, что вы меня не любите, и возвращаюсь к делу.
What it comes to, then, is practically this: if I cut out the personalities and leave the essential part of the thing as it is, the committee will very much regret that they can't take the responsibility of printing it. If I cut out the political truth and make all the hard names apply to no one but the party's enemies, the committee will praise the thing up to the skies, and you and I will know it's not worth printing. Положение, следовательно, таково. Если я выброшу все личные нападки и оставлю самую существенную часть как она есть, комитет выразит сожаление, что не сможет напечатать этот памфлет под свою ответственность; если же я пожертвую правдой и направлю все удары на отдельных врагов партии, комитет будет превозносить мое произведение, а мы с вами будем знать, что его не стоит печатать.
Rather a nice point of metaphysics: Which is the more desirable condition, to be printed and not be worth it, or to be worth it and not be printed? Вопрос чисто метафизический. Что лучше: попасть в печать, не стоя того, или, вполне заслуживая опубликования, остаться под спудом?
Well, signora?" Что скажет на это синьора?
"I do not think you are tied to any such alternative. – Я не думаю, чтобы вопрос стоял именно так.
I believe that if you were to cut out the personalities the committee would consent to print the pamphlet, though the majority would, of course, not agree with it; and I am convinced that it would be very useful. Если вы отбросите личности, комитет согласится напечатать памфлет, хотя, конечно, многие будут против него. И, мне кажется, он принесет пользу.
But you would have to lay aside the spitefulness. Но вы должны смягчить тон.
If you are going to say a thing the substance of which is a big pill for your readers to swallow, there is no use in frightening them at the beginning by the form." Уж если преподносить читателю такую пилюлю, так не надо отпугивать его с самого начала резкостью формы.
He sighed and shrugged his shoulders resignedly. Овод пожал плечами и покорно вздохнул:
"I submit, signora; but on one condition. – Я подчиняюсь, синьора, но с одним условием.
If you rob me of my laugh now, I must have it out next time. Сейчас вы лишаете меня права смеяться, но в недалеком будущем я им воспользуюсь.
When His Eminence, the irreproachable Cardinal, turns up in Florence, neither you nor your committee must object to my being as spiteful as I like. Когда его преосвященство, безгрешный кардинал, появится во Флоренции, тогда ни вы, ни ваш комитет не должны мешать мне злословить, сколько я захочу.
It's my due!" Это уж мое право!
He spoke in his lightest, coldest manner, pulling the chrysanthemums out of their vase and holding them up to watch the light through the translucent petals. Он говорил самым небрежным и холодным тоном и, то и дело вынимая хризантемы из вазы, рассматривал на свет прозрачные лепестки.
"What an unsteady hand he has," she thought, seeing how the flowers shook and quivered. "Surely he doesn't drink!" «Как у него дрожит рука! – думала Джемма, глядя на колеблющиеся цветы. – Неужели он пьет?»
"You had better discuss the matter with the other members of the committee," she said, rising. "I cannot form any opinion as to what they will think about it." – Вам лучше поговорить об этом с другими членами комитета, – сказала она, вставая. – Я не могу предугадать, как они решат.
"And you?" He had risen too, and was leaning against the table, pressing the flowers to his face – А как бы решили вы? – Он тоже поднялся и стоял, прижимая цветы к лицу.
She hesitated. Джемма колебалась.
The question distressed her, bringing up old and miserable associations. Вопрос этот смутил ее, всколыхнул горькие воспоминания.
"I --hardly know," she said at last. "Many years ago I used to know something about Monsignor Montanelli. – Я, право, не знаю, – сказала она наконец. – В прежние годы мне приходилось не раз слышать о монсеньере Монтанелли.
He was only a canon at that time, and Director of the theological seminary in the province where I lived as a girl. Он был тогда каноником и ректором духовной семинарии в том городе, где я жила в детстве.
I heard a great deal about him from--someone who knew him very intimately; and I never heard anything of him that was not good. I believe that, in those days at least, he was really a most remarkable man. Мне много рассказывал о нем один… человек, который знал его очень близко. Я никогда не слышала о Монтанелли ничего дурного и считала его замечательной личностью.
But that was long ago, and he may have changed. Но это было давно, с тех пор он мог измениться.
Irresponsible power corrupts so many people." Бесконтрольная власть развращает людей.
The Gadfly raised his head from the flowers, and looked at her with a steady face. Овод поднял голову и, посмотрев ей прямо в глаза, сказал:
"At any rate," he said, "if Monsignor Montanelli is not himself a scoundrel, he is a tool in scoundrelly hands. – Во всяком случае, если монсеньер Монтанелли сам и не подлец, то он орудие в руках подлецов.
It is all one to me which he is--and to my friends across the frontier. Но для меня и для моих друзей за границей это все равно.
A stone in the path may have the best intentions, but it must be kicked out of the path, for all that. Allow me, signora!" He rang the bell, and, limping to the door, opened it for her to pass out. "It was very kind of you to call, signora. Камень, лежащий на дороге, может иметь самые лучшие намерения, но все-таки его надо убрать… Позвольте, синьора. – Он позвонил, подошел, прихрамывая, к двери и открыл ее. – Вы очень добры, синьора, что зашли ко мне.
May I send for a vettura? Послать за коляской?..
No? Нет?
Good-afternoon, then! Bianca, open the hall-door, please." До свидания… Бианка, проводите, пожалуйста, синьору.
Gemma went out into the street, pondering anxiously. Джемма вышла на улицу в тревожном раздумье.
"My friends across the frontier"-- who were they? «Мои друзья за границей». Кто они?
And how was the stone to be kicked out of the path? И какими средствами думает он убрать с дороги камень?
If with satire only, why had he said it with such dangerous eyes? Если только сатирой, то почему его глаза так угрожающе вспыхнули?