THE GADFLY — Овод

ov Роман повествует историю молодого, наивного, влюбленного, полного идей и романтических иллюзий Артура Бертона. Он оказался обманут, оклеветан и отвергнут всеми. Он исчезает, имитировав самоубийство, и вернувшись на родину спустя 13 лет под другим именем, человеком с изуродованной внешностью, исковерканной судьбой и ожесточенным сердцем. Он предстал перед людьми, которых когда-то горячо любил и знал, насмешливым циником со звучным и хлёстким журналистским псевдонимом Овод.
























Этель Лилиан Войнич - Овод - Часть1 - Глава 7
THE GADFLY by E. L. VOYNICH Этель Лилиан Войнич Овод
CHAPTER VII. Глава VII
IT had long been dark when Arthur rang at the front door of the great house in the Via Borra. Давно уже стемнело, когда Артур позвонил у двери особняка на Виа-Бора.
He remembered that he had been wandering about the streets; but where, or why, or for how long, he had no idea. Он помнил, что скитался по городу, но где, почему, сколько времени это продолжалось?
Julia's page opened the door, yawning, and grinned significantly at the haggard, stony face. Лакей Джули, зевая, открыл ему дверь и многозначительно ухмыльнулся при виде его осунувшегося, словно окаменевшего лица.
It seemed to him a prodigious joke to have the young master come home from jail like a "drunk and disorderly" beggar. Лакею показалось очень забавным, что молодой хозяин возвращается из тюрьмы, точно пьяный, беспутный бродяга.
Arthur went upstairs. Артур поднялся по лестнице.
On the first floor he met Gibbons coming down with an air of lofty and solemn disapproval. В первом этаже он столкнулся с Гиббонсом, который шел ему навстречу с видом надменным и неодобрительным.
He tried to pass with a muttered Артур пробормотал:
"Good evening"; but Gibbons was no easy person to get past against his will. «Добрый вечер», и хотел проскользнуть мимо. Но трудно было миновать Гиббонса, когда Гиббонс этого не хотел.
"The gentlemen are out, sir," he said, looking critically at Arthur's rather neglected dress and hair. "They have gone with the mistress to an evening party, and will not be back till nearly twelve." – Господ нет дома, сэр, – сказал он, окидывая критическим оком грязное платье и растрепанные волосы Артура. – Они ушли в гости и раньше двенадцати не возвратятся.
Arthur looked at his watch; it was nine o'clock. Артур посмотрел на часы. Было только девять!
Oh, yes! he would have time--plenty of time------ Да! Времени у него достаточно, больше чем достаточно…
"My mistress desired me to ask whether you would like any supper, sir; and to say that she hopes you will sit up for her, as she particularly wishes to speak to you this evening." – Миссис Бертон приказала спросить, не хотите ли вы ужинать, сэр. Она надеется увидеть вас, прежде чем вы ляжете спать, так как ей нужно сегодня же переговорить с вами.
"I don't want anything, thank you; you can tell her I have not gone to bed." – Благодарю вас, ужинать я не хочу. Передайте миссис Бертон, что я не буду ложиться.
He went up to his room. Он вошел в свою комнату.
Nothing in it had been changed since his arrest; Montanelli's portrait was on the table where he had placed it, and the crucifix stood in the alcove as before. В ней ничего не изменилось со дня его ареста. Портрет Монтанелли по-прежнему лежал на столе, распятие стояло в алькове.
He paused a moment on the threshold, listening; but the house was quite still; evidently no one was coming to disturb him. Артур на мгновение остановился на пороге, прислушиваясь. В доме тихо, никто не сможет помешать ему.
He stepped softly into the room and locked the door. Он осторожно вошел в комнату и запер за собой дверь.
And so he had come to the end. Итак, всему конец.
There was nothing to think or trouble about; an importunate and useless consciousness to get rid of--and nothing more. Не о чем больше раздумывать, не из-за чего волноваться. Отделаться от ненужных, назойливых мыслей – и все.
It seemed a stupid, aimless kind of thing, somehow. Но как это глупо, бессмысленно!
He had not formed any resolve to commit suicide, nor indeed had he thought much about it; the thing was quite obvious and inevitable. Ему не надо было решать – лишить себя жизни или нет; он даже не особенно думал об этом: такой конец казался бесспорным и неизбежным.
He had even no definite idea as to what manner of death to choose; all that mattered was to be done with it quickly--to have it over and forget. Он еще не знал, какую смерть избрать себе. Все сводилось к тому, чтобы сделать это быстро – и забыться.
He had no weapon in the room, not even a pocketknife; but that was of no consequence--a towel would do, or a sheet torn into strips. Под руками у него не было никакого оружия, даже перочинного ножа не оказалось. Но это не имело значения: достаточно полотенца или простыни, разорванной на куски.
There was a large nail just over the window. Он увидел над окном большой гвоздь.
That would do; but it must be firm to bear his weight. Вот и хорошо. Но выдержит ли гвоздь тяжесть его тела?
He got up on a chair to feel the nail; it was not quite firm, and he stepped down again and took a hammer from a drawer. Он подставил к окну стул. Нет! Гвоздь ненадежный.
He knocked in the nail, and was about to pull a sheet off his bed, when he suddenly remembered that he had not said his prayers. Он слез со стула, достал из ящика молоток, ударил им несколько раз по гвоздю и хотел уже сдернуть с постели простыню, как вдруг вспомнил, что не прочел молитвы.
Of course, one must pray before dying; every Christian does that. Ведь нужно помолиться перед смертью, так поступает каждый христианин.
There are even special prayers for a departing soul. На отход души есть даже специальные молитвы.
He went into the alcove and knelt down before the crucifix. Он вошел в альков и опустился на колени перед распятием.
"Almighty and merciful God----" he began aloud; and with that broke off and said no more. – Отче всемогущий и милостивый… – громко произнес он и остановился, не прибавив больше ни слова.
Indeed, the world was grown so dull that there was nothing left to pray for--or against. Мир стал таким тусклым, что он не знал, за что молиться, от чего оберегать себя молитвами.
And then, what did Christ know about a trouble of this kind--Christ, who had never suffered it? Да разве Христу ведомы такие страдания?
He had only been betrayed, like Bolla; He had never been tricked into betraying. Ведь его только предали, как Боллу, а ловушек ему никто не расставлял, и сам он не был предателем!
Arthur rose, crossing himself from old habit. Артур поднялся, перекрестившись по старой привычке.
Approaching the table, he saw lying upon it a letter addressed to him, in Montanelli's handwriting. It was in pencil: Потом подошел к столу и увидел письмо Монтанелли, написанное карандашом:
"My Dear Boy: It is a great disappointment to me that I cannot see you on the day of your release; but I have been sent for to visit a dying man. Дорогой мой мальчик! Я в отчаянии, что не могу повидаться с тобой в день твоего освобождения. Меня позвали к умирающему.
I shall not get back till late at night. Вернусь поздно ночью.
Come to me early to-morrow morning. Приходи ко мне завтра пораньше.
In great haste, Очень спешу.
"L. Л.
M." М.
He put down the letter with a sigh; it did seem hard on the Padre. Артур со вздохом положил письмо. Padre будет тяжело перенести это.
How the people had laughed and gossiped in the streets! А как смеялись и болтали люди на улицах!..
Nothing was altered since the days when he had been alive. Ничто не изменилось с того дня, когда он был полон жизни.
Not the least little one of all the daily trifles round him was changed because a human soul, a living human soul, had been struck down dead. Ни одна из повседневных мелочей не стала иной оттого, что человеческая душа, живая человеческая душа, искалечена насмерть.
It was all just the same as before. Все это было и раньше.
The water had plashed in the fountains; the sparrows had twittered under the eaves; just as they had done yesterday, just as they would do to-morrow. Струилась вода фонтанов, чирикали воробьи под навесами крыш; так они чирикали вчера, так они будут чирикать завтра.
And as for him, he was dead--quite dead. А он… он мертв.
He sat down on the edge of the bed, crossed his arms along the foot-rail, and rested his forehead upon them. Артур опустился на край кровати, скрестил руки на ее спинке и положил на них голову.
There was plenty of time; and his head ached so--the very middle of the brain seemed to ache; it was all so dull and stupid--so utterly meaningless---- . . . . . Времени еще много – а у него так болит голова, болит самый мозг… и все это так глупо, так бессмысленно…
The front-door bell rang sharply, and he started up in a breathless agony of terror, with both hands at his throat. У наружной двери резко прозвенел звонок. Артур вскочил, задыхаясь от ужаса, и поднес руки к горлу.
They had come back--he had sat there dreaming, and let the precious time slip away--and now he must see their faces and hear their cruel tongues--their sneers and comments-- If only he had a knife------ Они вернулись, а он сидит тут и дремлет! Драгоценное время упущено, и теперь ему придется увидеть их лица, услышать жестокие, издевательские слова. Если бы под руками был нож!
He looked desperately round the room. Он с отчаянием оглядел комнату.
His mother's work-basket stood in a little cupboard; surely there would be scissors; he might sever an artery. В шифоньерке стояла рабочая корзинка его матери. Там должны быть ножницы. Он вскроет вену.
No; the sheet and nail were safer, if he had time. Нет, простыня и гвоздь вернее… только бы хватило времени.
He dragged the counterpane from his bed, and with frantic haste began tearing off a strip. Он сдернул с постели простыню и с лихорадочной быстротой начал отрывать от нее полосу.
The sound of footsteps came up the stairs. На лестнице раздались шаги.
No; the strip was too wide; it would not tie firmly; and there must be a noose. Нет, полоса слишком широка: не затянется – ведь нужно сделать петлю.
He worked faster as the footsteps drew nearer; and the blood throbbed in his temples and roared in his ears. Он спешил – шаги приближались. Кровь стучала у него в висках, гулко била в уши.
Quicker-- quicker! Скорей, скорей!
Oh, God! five minutes more! О боже, только бы пять минут!
There was a knock at the door. В дверь постучали.
The strip of torn stuff dropped from his hands, and he sat quite still, holding his breath to listen. Обрывок простыни выпал у него из рук, и он замер, затаил дыхание, прислушиваясь.
The handle of the door was tried; then Julia's voice called: Кто-то тронул снаружи ручку двери; послышался голос Джули:
"Arthur!" – Артур!
He stood up, panting. Он встал, тяжело дыша.
"Arthur, open the door, please; we are waiting." – Артур, открой дверь, мы ждем.
He gathered up the torn counterpane, threw it into a drawer, and hastily smoothed down the bed. Он схватил разорванную простыню, сунул ее в ящик комода и торопливо оправил постель.
"Arthur!" This time it was James who called, and the door-handle was shaken impatiently. "Are you asleep?" – Артур. – Это был голос Джеймса, Он с нетерпением дергал ручку. – Ты спишь?
Arthur looked round the room, saw that everything was hidden, and unlocked the door. Артур бросил взгляд по сторонам, убедился, что все в порядке, и отпер дверь.
"I should think you might at least have obeyed my express request that you should sit up for us, Arthur," said Julia, sweeping into the room in a towering passion. "You appear to think it the proper thing for us to dance attendance for half an hour at your door----" – Мне кажется, Артур, ты мог бы исполнить мою просьбу и дождаться нашего прихода! – сказала взбешенная Джули, влетая в комнату. – По-твоему, так и следует, чтобы мы полчаса стояли за дверью?
"Four minutes, my dear," James mildly corrected, stepping into the room at the end of his wife's pink satin train. "I certainly think, Arthur, that it would have been more--becoming if----" – Четыре минуты, моя дорогая, – кротко поправил жену Джеймс, входя следом за ее розовым атласным шлейфом. – Я полагаю, Артур, что было бы куда приличнее…
"What do you want?" Arthur interrupted. – Что вам нужно? – прервал его юноша.
He was standing with his hand upon the door, glancing furtively from one to the other like a trapped animal. Он стоял, держась за дверную ручку, и, словно затравленный зверь, переводил взгляд с брата на Джули.
But James was too obtuse and Julia too angry to notice the look. Но Джеймс был слишком туп, а Джули слишком разгневана, чтобы заметить этот взгляд.
Mr. Burton placed a chair for his wife and sat down, carefully pulling up his new trousers at the knees. Мистер Бертон подставил жене стул и сел сам, аккуратно подтянув на коленях новые брюки.
"Julia and I," he began, "feel it to be our duty to speak to you seriously about----" – Мы с Джули, – начал он, – считаем своим долгом серьезно поговорить с тобой…
"I can't listen to-night; I--I'm not well. – Сейчас я не могу выслушать вас. Мне… мне нехорошо.
My head aches--you must wait." У меня болит голова… Вам придется подождать.
Arthur spoke in a strange, indistinct voice, with a confused and rambling manner. Артур выговорил это странным, глухим голосом, то и дело запинаясь.
James looked round in surprise. Джеймс с удивлением взглянул на него.
"Is there anything the matter with you?" he asked anxiously, suddenly remembering that Arthur had come from a very hotbed of infection. "I hope you're not sickening for anything. – Что с тобой? – спросил он тревожно, вспомнив, что Артур пришел из очага заразы. – Надеюсь, ты не болен?
You look quite feverish." По-моему, у тебя лихорадка.
"Nonsense!" Julia interrupted sharply. "It's only the usual theatricals, because he's ashamed to face us. Come here and sit down, Arthur." – Пустяки! – резко оборвала его Джули. – Обычное комедиантство. Просто ему стыдно смотреть нам в глаза… Поди сюда, Артур, и сядь.
Arthur slowly crossed the room and sat down on the bed. Артур медленно прошел по комнате и опустился на край кровати.
"Yes?" he said wearily. – Ну? – произнес он устало.
Mr. Burton coughed, cleared his throat, smoothed his already immaculate beard, and began the carefully prepared speech over again: Мистер Бертон откашлялся, пригладил и без того гладкую бороду и начал заранее подготовленную речь:
"I feel it to be my duty--my painful duty--to speak very seriously to you about your extraordinary behaviour in connecting yourself with--a-- law-breakers and incendiaries and--a--persons of disreputable character. – Я считаю своим долгом… своим тяжким долгом поговорить с тобой о твоем весьма странном поведении и о твоих связях с… нарушителями закона, с бунтовщиками, с людьми сомнительной репутации.
I believe you to have been, perhaps, more foolish than depraved--a----" Я убежден, что тобой руководило скорее легкомыслие, чем испорченность…
He paused. Он остановился.
"Yes?" Arthur said again. – Ну? – снова сказал Артур.
"Now, I do not wish to be hard on you," James went on, softening a little in spite of himself before the weary hopelessness of Arthur's manner. "I am quite willing to believe that you have been led away by bad companions, and to take into account your youth and inexperience and the--a-- a--imprudent and--a--impulsive character which you have, I fear, inherited from your mother." – Так вот, я не хочу быть чрезмерно строгим, – продолжал Джеймс, невольно смягчаясь при виде той усталой безнадежности, которая была во взгляде Артура. – Я готов допустить, что тебя совратили дурные товарищи, и охотно принимаю во внимание твою молодость, неопытность, легкомыслие и… впечатлительность, которую, боюсь, ты унаследовал от матери.
Arthur's eyes wandered slowly to his mother's portrait and back again, but he did not speak. Артур медленно перевел глаза на портрет матери, но продолжал молчать.
"But you will, I feel sure, understand," James continued, "that it is quite impossible for me to keep any longer in my house a person who has brought public disgrace upon a name so highly respected as ours." – Ты, конечно, поймешь, – опять начал Джеймс, – что я не могу держать в своем доме человека, который обесчестил наше имя, пользовавшееся таким уважением.
"Yes?" Arthur repeated once more. – Ну? – повторил еще раз Артур.
"Well?" said Julia sharply, closing her fan with a snap and laying it across her knee. "Are you going to have the goodness to say anything but 'Yes,' Arthur?" – Как! – крикнула Джули, с треском складывая свой веер и бросая его на колени. – Тебе нечего больше сказать, кроме этого «ну»?!
"You will do as you think best, of course," he answered slowly, without moving. "It doesn't matter much either way." – Вы поступите так, как сочтете нужным, – медленно ответил Артур. – Мне все равно.
"Doesn't--matter?" James repeated, aghast; and his wife rose with a laugh. – Тебе все равно? – повторил Джеймс, пораженный этим ответом, а его жена со смехом поднялась со стула.
"Oh, it doesn't matter, doesn't it? – Так тебе все равно!..
Well, James, I hope you understand now how much gratitude you may expect in that quarter. Ну, Джеймс, я надеюсь, теперь ты понимаешь, что благодарности нам ждать не приходится.
I told you what would come of showing charity to Papist adventuresses and their----" Я предчувствовала, к чему приведет снисходительность к католическим авантюристкам и к их…
"Hush, hush! – Тише, тише!
Never mind that, my dear!" Не надо об этом, милая.
"It's all nonsense, James; we've had more than enough of this sentimentality! – Глупости, Джеймс! Мы слишком долго сентиментальничали!
A love-child setting himself up as a member of the family--it's quite time he did know what his mother was! И с кем – с каким-то незаконнорожденным ребенком, втершимся в нашу семью! Пусть знает, кто была его мать!
Why should we be saddled with the child of a Popish priest's amourettes? Почему мы должны заботиться о сыне католического попа?
There, then-- look!" Вот – читай!
She pulled a crumpled sheet of paper out of her pocket and tossed it across the table to Arthur. Она вынула из кармана помятый листок бумаги и швырнула его через стол Артуру.
He opened it; the writing was in his mother's hand, and was dated four months before his birth. Он развернул листок и узнал почерк матери. Как показывала дата, письмо было написано за четыре месяца до его рождения.
It was a confession, addressed to her husband, and with two signatures. Это было признание, обращенное к мужу. Внизу стояли две подписи.
Arthur's eyes travelled slowly down the page, past the unsteady letters in which her name was written, to the strong, familiar signature: Артур медленно переводил глаза со строки на строку, пока не дошел до конца страницы, где после нетвердых букв, написанных рукой его матери, стояла знакомая уверенная подпись:
"Lorenzo Montanelli." «Лоренцо Монтанелли».
For a moment he stared at the writing; then, without a word, refolded the paper and laid it down. Несколько минут он смотрел на нее. Потом, не сказав ни слова, свернул листок и положил его на стол.
James rose and took his wife by the arm. Джеймс поднялся и взял жену за руку:
"There, Julia, that will do. – Ну, Джули, довольно, иди вниз.
Just go downstairs now; it's late, and I want to talk a little business with Arthur. It won't interest you." Уже поздно, а мне нужно переговорить с Артуром о делах, для тебя неинтересных.
She glanced up at her husband; then back at Arthur, who was silently staring at the floor. Джули взглянула на мужа, потом на Артура, который молчал, опустив глаза.
"He seems half stupid," she whispered. – Он точно потерял рассудок, – пробормотала она.
When she had gathered up her train and left the room, James carefully shut the door and went back to his chair beside the table. Когда Джули, подобрав шлейф, вышла из комнаты, Джеймс затворил за ней дверь и вернулся к столу.
Arthur sat as before, perfectly motionless and silent. Артур сидел, как и раньше, не двигаясь и не говоря ни слова.
"Arthur," James began in a milder tone, now Julia was not there to hear, "I am very sorry that this has come out. – Артур, – начал Джеймс более мягко, так как Джули уже не могла слышать его, – очень жаль, что все так вышло.
You might just as well not have known it. Ты мог бы и не знать этого.
However, all that's over; and I am pleased to see that you can behave with such self-control. Но ничего не поделаешь. Мне приятно видеть, что ты держишься с таким самообладанием.
Julia is a--a little excited; ladies often--anyhow, I don't want to be too hard on you." Джули немного разволновалась… Женщины вообще… Но, оставим это, Я не хочу быть чрезмерно строгим…
He stopped to see what effect the kindly words had produced; but Arthur was quite motionless. Он замолчал, проверяя, какое впечатление произвела на Артура его мягкость, но Артур оставался по-прежнему неподвижным.
"Of course, my dear boy," James went on after a moment, "this is a distressing story altogether, and the best thing we can do is to hold our tongues about it. – Конечно, дорогой мой, это весьма печальная история, – продолжал Джеймс после паузы, – и самое лучшее не говорить о ней.
My father was generous enough not to divorce your mother when she confessed her fall to him; he only demanded that the man who had led her astray should leave the country at once; and, as you know, he went to China as a missionary. Мой отец был настолько великодушен, что не развелся с твоей матерью, когда она призналась ему в своем падении. Он только потребовал, чтобы человек, совративший ее, сейчас же оставил Италию. Как ты знаешь, он отправился миссионером[25] в Китай.
For my part, I was very much against your having anything to do with him when he came back; but my father, just at the last, consented to let him teach you, on condition that he never attempted to see your mother. Лично я был против того, чтобы ты встречался с ним, когда он вернулся. Но мой отец разрешил ему заниматься с тобой, поставив единственным условием, чтобы он не пытался видеться с твоей матерью.
I must, in justice, acknowledge that I believe they both observed that condition faithfully to the end. Надо отдать им должное – они до конца оставались верны этому условию.
It is a very deplorable business; but----" Все это очень прискорбно, но…
Arthur looked up. Артур поднял голову.
All the life and expression had gone out of his face; it was like a waxen mask. Его лицо было безжизненно, это была восковая маска.
"D-don't you think," he said softly, with a curious stammering hesitation on the words, "th-that--all this--is--v-very--funny?" – Не кажется ли в-вам, – проговорил он тихо и почему-то заикаясь, – что все это у-ди-ви-тельно забавно?
"FUNNY?" James pushed his chair away from the table, and sat staring at him, too much petrified for anger. "Funny! – Забавно? – Джеймс вместе со стулом отодвинулся от стола и, даже забыв рассердиться, о изумленным видом посмотрел на Артура. – Забавно?
Arthur, are you mad?" Артур! Ты сошел с ума!
Arthur suddenly threw back his head, and burst into a frantic fit of laughing. Артур вдруг запрокинул голову и разразился неистовым хохотом.
"Arthur!" exclaimed the shipowner, rising with dignity, "I am amazed at your levity!" – Артур! – воскликнул судовладелец, с достоинством поднимаясь со стула. – Твое легкомыслие меня изумляет.
There was no answer but peal after peal of laughter, so loud and boisterous that even James began to doubt whether there was not something more the matter here than levity. Вместо ответа послышался новый взрыв хохота, настолько безудержного, что Джеймс начал сомневаться, не было ли тут чего-нибудь большего, чем простое легкомыслие.
"Just like a hysterical woman," he muttered, turning, with a contemptuous shrug of his shoulders, to tramp impatiently up and down the room. "Really, Arthur, you're worse than Julia; there, stop laughing! – Точно истеричная девица, – пробормотал он и, презрительно передернув плечами, нетерпеливо зашагал взад и вперед по комнате. – Право, Артур, ты хуже Джули. Перестань смеяться!
I can't wait about here all night." Не могу же я сидеть здесь целую ночь!
He might as well have asked the crucifix to come down from its pedestal. С таким же успехом он мог бы обратиться к распятию и попросить его сойти с пьедестала.
Arthur was past caring for remonstrances or exhortations; he only laughed, and laughed, and laughed without end. Артур был глух к увещаниям. Он смеялся, смеялся, смеялся без конца.
"This is absurd!" said James, stopping at last in his irritated pacing to and fro. "You are evidently too much excited to be reasonable to-night. – Это дико, – проговорил Джеймс, остановившись. – Ты, очевидно, слишком взволнован и не можешь рассуждать здраво.
I can't talk business with you if you're going on that way. В таком случае, я не стану говорить с тобой о делах.
Come to me to-morrow morning after breakfast. Зайди ко мне утром после завтрака.
And now you had better go to bed. А сейчас ложись лучше спать.
Good-night." Спокойной ночи!
He went out, slamming the door. Джеймс вышел, хлопнув дверью.
"Now for the hysterics downstairs," he muttered as he tramped noisily away. "I suppose it'll be tears there!" – Теперь предстоит сцена внизу, – бормотал он, спускаясь по лестнице. – И, полагаю, с истерикой.
. . . . . * * *
The frenzied laughter died on Arthur's lips. Безумный смех замер на губах Артура.
He snatched up the hammer from the table and flung himself upon the crucifix. Он схватил со стола молоток и кинулся к распятию.
With the crash that followed he came suddenly to his senses, standing before the empty pedestal, the hammer still in his hand, and the fragments of the broken image scattered on the floor about his feet. После первого же удара он пришел в себя. Перед ним стоял пустой пьедестал, молоток был еще у него в руках. Обломки разбитого распятия валялись на полу.
He threw down the hammer. Артур швырнул молоток в сторону.
"So easy!" he said, and turned away. "And what an idiot I am!" – Только и всего! – сказал он и отвернулся. – Какой я идиот!
He sat down by the table, panting heavily for breath, and rested his forehead on both hands. Задыхаясь, он опустился на стул и сжал руками виски.
Presently he rose, and, going to the wash-stand, poured a jugful of cold water over his head and face. Потом встал, подошел к умывальнику и вылил себе на голову кувшин холодной воды.
He came back quite composed, and sat down to think. Немного успокоившись, он вернулся на прежнее место и задумался.
And it was for such things as these--for these false and slavish people, these dumb and soulless gods--that he had suffered all these tortures of shame and passion and despair; had made a rope to hang himself, forsooth, because one priest was a liar. Из-за этих-то лживых, рабских душонок, из-за этих немых и бездушных богов он вытерпел все муки стыда, гнева и отчаяния! Приготовил петлю, думал повеситься, потому что один служитель церкви оказался лжецом.
As if they were not all liars! Как будто не все они лгут!
Well, all that was done with; he was wiser now. Довольно, с этим покончено! Теперь он станет умнее.
He need only shake off these vermin and begin life afresh. Нужно только стряхнуть с себя эту грязь и начать новую жизнь.
There were plenty of goods vessels in the docks; it would be an easy matter to stow himself away in one of them, and get across to Canada, Australia, Cape Colony--anywhere. В доках немало торговых судов; разве трудно спрятаться на одном из них и уехать куда глаза глядят – в Канаду, в Австралию, в Южную Африку!
It was no matter for the country, if only it was far enough; and, as for the life out there, he could see, and if it did not suit him he could try some other place. Неважно, куда ехать, лишь бы подальше отсюда. Не понравится в одном месте – можно будет перебраться в другое.
He took out his purse. Он вынул кошелек.
Only thirty-three paoli; but his watch was a good one. Только тридцать три паоло[26]. Но у него есть еще дорогие часы.
That would help him along a bit; and in any case it was of no consequence--he should pull through somehow. Их можно будет продать. И вообще это неважно: лишь бы продержаться первое время.
But they would search for him, all these people; they would be sure to make inquiries at the docks. Но эти люди начнут искать его, станут расспрашивать о нем в доках.
No; he must put them on a false scent--make them believe him dead; then he should be quite free-- quite free. Нет, надо навести их на ложный след. Пусть думают, что он умер. И тогда он свободен, совершенно свободен.
He laughed softly to himself at the thought of the Burtons searching for his corpse. Артур тихо засмеялся, представив себе, как Бертоны будут разыскивать его тело.
What a farce the whole thing was! Какая комедия!
Taking a sheet of paper, he wrote the first words that occurred to him: Он взял листок бумаги и написал первое, что пришло в голову:
"I believed in you as I believed in God. Я верил в вас, как в бога.
God is a thing made of clay, that I can smash with a hammer; and you have fooled me with a lie." Но бог – это глиняный идол, которого можно разбить молотком, а вы лгали мне всю жизнь.
He folded up the paper, directed it to Montanelli, and, taking another sheet, wrote across it: Он сложил листок, адресовал его Монтанелли и, взяв другой, написал:
"Look for my body in Darsena." Ищите мое тело в Дарсене.
Then he put on his hat and went out of the room. Потом надел шляпу и вышел из комнаты.
Passing his mother's portrait, he looked up with a laugh and a shrug of his shoulders. Проходя мимо портрета матери, он посмотрел на него, усмехнулся и пожал плечами.
She, too, had lied to him. Она ведь тоже лгала ему!
He crept softly along the corridor, and, slipping back the door-bolts, went out on to the great, dark, echoing marble staircase. Он неслышно прошел по коридору, отодвинул засов у двери и очутился на широкой мраморной лестнице, отзывавшейся эхом на каждый шорох.
It seemed to yawn beneath him like a black pit as he descended. Она зияла у него под ногами, словно черная яма.
He crossed the courtyard, treading cautiously for fear of waking Gian Battista, who slept on the ground floor. Он перешел двор, стараясь ступать как можно тише, чтобы не разбудить Джиана Баттисту, который спал в нижнем этаже.
In the wood-cellar at the back was a little grated window, opening on the canal and not more than four feet from the ground. В дровяном сарае, стоявшем в конце двора, было решетчатое окошко. Оно смотрело на канал и приходилось над землей на уровне примерно четырех футов.
He remembered that the rusty grating had broken away on one side; by pushing a little he could make an aperture wide enough to climb out by. Артур вспомнил, что ржавая решетка с одной стороны поломана. Легким ударом можно будет расширить отверстие настолько, чтобы пролезть в него.
The grating was strong, and he grazed his hands badly and tore the sleeve of his coat; but that was no matter. Однако решетка оказалась прочной. Он исцарапал себе руки и порвал рукав. Но это пустяки.
He looked up and down the street; there was no one in sight, and the canal lay black and silent, an ugly trench between two straight and slimy walls. Он оглядел улицу – на ней никого не было. Черный безмолвный канал уродливой щелью тянулся между отвесными скользкими стенами.
The untried universe might prove a dismal hole, but it could hardly be more flat and sordid than the corner which he was leaving behind him. Беспросветной ямой мог оказаться неведомый мир, но вряд ли в нем будет столько пошлости и грязи, сколько остается позади.
There was nothing to regret; nothing to look back upon. Не о чем пожалеть, не на что оглянуться.
It had been a pestilent little stagnant world, full of squalid lies and clumsy cheats and foul-smelling ditches that were not even deep enough to drown a man. Жалкий мирок, полный низкой лжи и грубого обмана, – стоячее болото, такое мелкое, что в нем нельзя даже утонуть.
He walked along the canal bank, and came out upon the tiny square by the Medici palace. Артур вышел на набережную, потом свернул на маленькую площадь у дворца Медичи[27].
It was here that Gemma had run up to him with her vivid face, her outstretched hands. Здесь Джемма подбежала к нему, с такой живостью протянув ему руки.
Here was the little flight of wet stone steps leading down to the moat; and there the fortress scowling across the strip of dirty water. Вот мокрые каменные ступеньки, что ведут к воде. А вот и крепость хмурится по ту сторону грязного канала.
He had never noticed before how squat and mean it looked. Он и не подозревал до сих пор, что она такая приземистая, нескладная.
Passing through the narrow streets he reached the Darsena shipping-basin, where he took off his hat and flung it into the water. По узким улицам он добрался до Дарсены, снял шляпу и бросил ее в воду.
It would be found, of course, when they dragged for his body. Шляпу, конечно, найдут, когда будут искать труп.
Then he walked on along the water's edge, considering perplexedly what to do next. Он шел по берегу, с трудом соображая, что же делать дальше.
He must contrive to hide on some ship; but it was a difficult thing to do. Нужно пробраться на какое-нибудь судно. Сделать это нелегко.
His only chance would be to get on to the huge old Medici breakwater and walk along to the further end of it. Единственное, что можно придумать, – это выйти к громадному старому молу Медичи.
There was a low-class tavern on the point; probably he should find some sailor there who could be bribed. В дальнем конце его есть захудалая таверна. Может быть, посчастливится встретить там какого-нибудь матроса и подкупить его.
But the dock gates were closed. Ворота дока были заперты.
How should he get past them, and past the customs officials? Как же быть, как миновать таможенных чиновников?
His stock of money would not furnish the high bribe that they would demand for letting him through at night and without a passport. С такими деньгами нечего и думать дать взятку за пропуск ночью, да еще без паспорта.
Besides they might recognize him. К тому же его могут узнать.
As he passed the bronze statue of the "Four Moors," a man's figure emerged from an old house on the opposite side of the shipping basin and approached the bridge. Когда он проходил мимо бронзового памятника Четырех Мавров[28], из старого дома на противоположной стороне вышел какой-то человек. Он приближался к мосту.
Arthur slipped at once into the deep shadow behind the group of statuary and crouched down in the darkness, peeping cautiously round the corner of the pedestal. Артур скользнул в густую тень памятника и, прижавшись к нему в темноте, осторожно выглянул из-за пьедестала.
It was a soft spring night, warm and starlit. Была весенняя ночь, теплая и звездная.
The water lapped against the stone walls of the basin and swirled in gentle eddies round the steps with a sound as of low laughter. Вода плескалась о каменный мол и с тихим, похожим на смех журчанием подбегала к ступенькам.
Somewhere near a chain creaked, swinging slowly to and fro. Где-то вблизи, медленно качаясь, скрипела цепь.
A huge iron crane towered up, tall and melancholy in the dimness. Громадный подъемный кран уныло торчал в темноте.
Black on a shimmering expanse of starry sky and pearly cloud-wreaths, the figures of the fettered, struggling slaves stood out in vain and vehement protest against a merciless doom. Под блещущим звездами небом, подернутым кое-где жемчужными облаками, чернели силуэты четырех закованных рабов, тщетно взывающих к жестокой судьбе.
The man approached unsteadily along the water side, shouting an English street song. Человек брел по берегу нетвердыми шагами, распевая во все горло уличную английскую песню.
He was evidently a sailor returning from a carouse at some tavern. Это был, очевидно, матрос, возвращавшийся из таверны после попойки.
No one else was within sight. Кругом никого не было.
As he drew near, Arthur stood up and stepped into the middle of the roadway. Когда он подошел поближе, Артур вышел на середину дороги.
The sailor broke off in his song with an oath, and stopped short. Матрос, выругавшись, оборвал свою песню и остановился.
"I want to speak to you," Arthur said in Italian. "Do you understand me?" – Мне нужно с вами поговорить, – сказал Артур по-итальянски. – Вы понимаете меня?
The man shook his head. Матрос покачал головой.
"It's no use talking that patter to me," he said; then, plunging into bad French, asked sullenly: "What do you want? – Ни слова не разбираю из вашей тарабарщины. – И затем, перейдя вдруг на ломаный французский, сердито спросил: – Что вам от меня нужно?
Why can't you let me pass?" Что вы стали поперек дороги?
"Just come out of the light here a minute; I want to speak to you." – Отойдемте на минутку в сторону. Мне нужно с вами поговорить.
"Ah! wouldn't you like it? – Еще чего!
Out of the light! Отойти в сторону!
Got a knife anywhere about you?" При вас нож?
"No, no, man! – Нет, нет, что вы!
Can't you see I only want your help? Pазве вы не видите, что мне нужна ваша помощь?
I'll pay you for it?" Я вам заплачу.
"Eh? What? And dressed like a swell, too------" The sailor had relapsed into English. He now moved into the shadow and leaned against the railing of the pedestal. "Well," he said, returning to his atrocious French; "and what is it you want?" – Ишь ты, а разоделся-то каким франтом! – проворчал матрос по-английски и, отойдя в тень, прислонился к ограде памятника. – Ну? – заговорил он опять на своем ужасном французском языке. – Что же вам нужно?
"I want to get away from here----" – Мне нужно уехать отсюда.
"Aha! – Вот оно что!
Stowaway! Зайцем!
Want me to hide you? Хотите, чтобы я вас спрятал?
Been up to something, I suppose. Натворили каких-нибудь дел?
Stuck a knife into somebody, eh? Зарезали кого-нибудь?
Just like these foreigners! Иностранцы все такие.
And where might you be wanting to go? Куда же вы собираетесь бежать?
Not to the police station, I fancy?" Уж, верно, не в полицейский участок?
He laughed in his tipsy way, and winked one eye. Он засмеялся пьяным смехом и подмигнул Артуру.
"What vessel do you belong to?" – С какого вы судна?
"Carlotta--Leghorn to Buenos Ayres; shipping oil one way and hides the other. – С «Карлотты». Ходит из Ливорно в Буэнос-Айрес. В одну сторону перевозит масло, в другую – кожи.
She's over there"--pointing in the direction of the breakwater --"beastly old hulk!" Вон она! – И матрос ткнул пальцем в сторону мола. – Отвратительная старая посудина.
"Buenos Ayres--yes! – Буэнос-Айрес!
Can you hide me anywhere on board?" Спрячьте меня где-нибудь на вашем судне.
"How much can you give?" – А сколько дадите?
"Not very much; I have only a few paoli." – Не очень много. У меня всего несколько паоло.
"No. – Нет.
Can't do it under fifty--and cheap at that, too--a swell like you." Меньше пятидесяти не возьму. И то дешево для такого франта, как вы.
"What do you mean by a swell? – Какой там франт!
If you like my clothes you may change with me, but I can't give you more money than I have got." Если вам приглянулось мое платье, можете поменяться со мной. Не могу же я вам дать больше того, что у меня есть.
"You have a watch there. – А вы, наверно, при часах?
Hand it over." Давайте-ка их сюда.
Arthur took out a lady's gold watch, delicately chased and enamelled, with the initials Артур вынул дамские золотые часы с эмалью тонкой работы и с инициалами
"G. B." on the back. «Г.Б.» на задней крышке.
It had been his mother's--but what did that matter now? Это были часы его матери. Но какое это имело значение теперь?
"Ah!" remarked the sailor with a quick glance at it. "Stolen, of course! – А! – воскликнул матрос, быстро оглядывая их. – Краденые, конечно?
Let me look!" Дайте посмотреть!
Arthur drew his hand away. Артур отдернул руку.
"No," he said. "I will give you the watch when we are on board; not before." – Нет, – сказал он. – Я отдам вам эти часы, когда мы будем на судне, не раньше.
"You're not such a fool as you look, after all! – Оказывается, вы не дурак!
I'll bet it's your first scrape, though, eh?" И все-таки держу пари – первый раз попали в беду. Ведь верно?
"That is my business. – Это мое дело.
Ah! there comes the watchman." Смотрите: сторож!
They crouched down behind the group of statuary and waited till the watchman had passed. Они присели за памятником и переждали, пока сторож пройдет.
Then the sailor rose, and, telling Arthur to follow him, walked on, laughing foolishly to himself. Потом матрос поднялся, велел Артуру следовать за собой и пошел вперед, глупо посмеиваясь.
Arthur followed in silence. Артур молча шагал сзади.
The sailor led him back to the little irregular square by the Medici palace; and, stopping in a dark corner, mumbled in what was intended for a cautious whisper: Матрос вывел его снова на маленькую, неправильной формы площадь у дворца Медичи, остановился в темном углу и пробубнил, полагая, очевидно, что это и есть осторожный шепот.
"Wait here; those soldier fellows will see you if you come further." – Подождите тут, а то вас солдаты увидят.
"What are you going to do?" – Что вы хотите делать?
"Get you some clothes. – Pаздобуду кое-какое платье.
I'm not going to take you on board with that bloody coatsleeve." Не брать же вас на борт с окровавленным рукавом.
Arthur glanced down at the sleeve which had been torn by the window grating. Артур взглянул на свой рукав, разорванный о решетку окна.
A little blood from the grazed hand had fallen upon it. В него впиталась кровь с поцарапанной руки.
Evidently the man thought him a murderer. Очевидно, этот человек считает его убийцей.
Well, it was of no consequence what people thought. Ну что ж! Не так уж теперь важно, что о нем думают!
After some time the sailor came back, triumphant, with a bundle under his arm. Матрос вскоре вернулся. Вид у него был торжествующий, он нес под мышкой узел.
"Change," he whispered; "and make haste about it. – Переоденьтесь, – прошептал он, – только поскорее.
I must get back, and that old Jew has kept me bargaining and haggling for half an hour." Мне надо возвращаться на корабль, а старьевщик торговался, задержал меня на полчаса.
Arthur obeyed, shrinking with instinctive disgust at the first touch of second-hand clothes. Артур стал переодеваться, с дрожью отвращения касаясь поношенного платья.
Fortunately these, though rough and coarse, were fairly clean. По счастью, оно оказалось более или менее чистым.
When he stepped into the light in his new attire, the sailor looked at him with tipsy solemnity and gravely nodded his approval. Когда он вышел на свет, матрос посмотрел на него и с пьяной важностью кивнул головой в знак одобрения.
"You'll do," he said. – Сойдет, – сказал он. – Пошли!
"This way, and don't make a noise." Только тише!
Arthur, carrying his discarded clothes, followed him through a labyrinth of winding canals and dark narrow alleys; the mediaeval slum quarter which the people of Leghorn call Захватив скинутое платье, Артур пошел следом за матросом через лабиринт извилистых каналов и темных, узких переулков тех средневековых трущоб, которые жители Ливорно называют
"New Venice." «Новой Венецией».
Here and there a gloomy old palace, solitary among the squalid houses and filthy courts, stood between two noisome ditches, with a forlorn air of trying to preserve its ancient dignity and yet of knowing the effort to be a hopeless one. Среди убогих лачуг и грязных дворов кое-где одиноко высились мрачные старые дворцы, тщетно пытавшиеся сохранить свою древнюю величавость.
Some of the alleys, he knew, were notorious dens of thieves, cut-throats, and smugglers; others were merely wretched and poverty-stricken. В некоторых переулках были притоны воров, убийц и контрабандистов; в других ютилась беднота.
Beside one of the little bridges the sailor stopped, and, looking round to see that they were not observed, descended a flight of stone steps to a narrow landing stage. Матрос остановился у маленького мостика и, осмотревшись по сторонам, спустился по каменным ступенькам к узкой пристани.
Under the bridge was a dirty, crazy old boat. Под мостом покачивалась старая, грязная лодка.
Sharply ordering Arthur to jump in and lie down, he seated himself in the boat and began rowing towards the harbour's mouth. Он грубо приказал Артуру прыгнуть в нее и лечь на дно, а сам сел на весла и начал грести к выходу в гавань.
Arthur lay still on the wet and leaky planks, hidden by the clothes which the man had thrown over him, and peeping out from under them at the familiar streets and houses. Артур лежал, не шевелясь, на мокрых, скользких досках, под одеждой, которую набросил на него матрос, и украдкой смотрел на знакомые дома и улицы.
Presently they passed under a bridge and entered that part of the canal which forms a moat for the fortress. Лодка прошла под мостом и очутилась в той части канала, над которой стояла крепость.
The massive walls rose out of the water, broad at the base and narrowing upward to the frowning turrets. Массивные стены, широкие в основании и переходящие вверху в узкие, мрачные башни, вздымались над водой.
How strong, how threatening they had seemed to him a few hours ago! Какими могучими, какими грозными казались они ему несколько часов назад!
And now---- He laughed softly as he lay in the bottom of the boat. А теперь… Он тихо засмеялся, лежа на дне лодки.
"Hold your noise," the sailor whispered, "and keep your head covered! – Молчите, – буркнул матрос, – не поднимайтесь.
We're close to the custom house." Мы у таможни.
Arthur drew the clothes over his head. Артур укрылся с головой.
A few yards further on the boat stopped before a row of masts chained together, which lay across the surface of the canal, blocking the narrow waterway between the custom house and the fortress wall. Лодка остановилась перед скованными цепью мачтами, которые лежали поперек канала, загораживая узкий проход между таможней и крепостью.
A sleepy official came out yawning and bent over the water's edge with a lantern in his hand. Из таможни вышел сонный чиновник с фонарем и, зевая, нагнулся над водой:
"Passports, please." – Предъявите пропуск.
The sailor handed up his official papers. Матрос сунул ему свои документы.
Arthur, half stifled under the clothes, held his breath, listening. Артур, стараясь не дышать, прислушивался к их разговору.
"A nice time of night to come back to your ship!" grumbled the customs official. "Been out on the spree, I suppose. – Нечего сказать, самое время возвращаться на судно, – ворчал чиновник. – С кутежа, наверно?
What's in your boat?" Что у вас в лодке?
"Old clothes. – Старое платье.
Got them cheap." Купил по дешевке.
He held up the waistcoat for inspection. С этими словами он подал для осмотра жилет Артура.
The official, lowering his lantern, bent over, straining his eyes to see. Чиновник опустил фонарь и нагнулся, напрягая зрение:
"It's all right, I suppose. – Ладно.
You can pass." Можете ехать.
He lifted the barrier and the boat moved slowly out into the dark, heaving water. Он поднял перекладину, и лодка тихо поплыла дальше, покачиваясь на темной воде.
At a little distance Arthur sat up and threw off the clothes. Выждав немного, Артур сел и сбросил укрывавшее его платье.
"Here she is," the sailor whispered, after rowing for some time in silence. "Keep close behind me and hold your tongue." – Вот он, мой корабль, – шепотом проговорил матрос. – Идите следом за мной и, главное, молчите.
He clambered up the side of a huge black monster, swearing under his breath at the clumsiness of the landsman, though Arthur's natural agility rendered him less awkward than most people would have been in his place. Он вскарабкался на палубу громоздкого темного чудовища, поругивая тихонько «неуклюжую сухопутную публику», хотя Артур, всегда отличавшийся ловкостью, меньше чем кто-либо заслуживал такой упрек.
Once safely on board, they crept cautiously between dark masses of rigging and machinery, and came at last to a hatchway, which the sailor softly raised. Поднявшись на корабль, они осторожно пробрались меж темных снастей и блоков и наконец подошли к трюму.
"Down here!" he whispered. Матрос тихонько приподнял люк.
"I'll be back in a minute." – Полезайте вниз! – прошептал он. – Я сейчас вернусь.
The hold was not only damp and dark, but intolerably foul. В трюме было не только сыро и темно, но и невыносимо душно.
At first Arthur instinctively drew back, half choked by the stench of raw hides and rancid oil. Артур невольно попятился, задыхаясь от запаха сырых кож и прогорклого масла.
Then he remembered the "punishment cell," and descended the ladder, shrugging his shoulders. Но тут ему припомнился карцер, и, пожав плечами, он спустился по ступенькам.
Life is pretty much the same everywhere, it seemed; ugly, putrid, infested with vermin, full of shameful secrets and dark corners. Видимо, жизнь повсюду одинакова: грязь, мерзость, постыдные тайны, темные закоулки.
Still, life is life, and he must make the best of it. Но жизнь есть жизнь – и надо брать от нее все, что можно.
In a few minutes the sailor came back with something in his hands which Arthur could not distinctly see for the darkness. Скоро матрос вернулся, неся что-то в руках, – что именно, Артур не разглядел.
"Now, give me the watch and money. – Теперь давайте деньги и часы.
Make haste!" Скорее!
Taking advantage of the darkness, Arthur succeeded in keeping back a few coins. Артур воспользовался темнотой и оставил себе несколько монет.
"You must get me something to eat," he said; "I am half starved." – Принесите мне чего-нибудь поесть, – сказал он. – Я очень голоден.
"I've brought it. – Принес.
Here you are." Вот, держите.
The sailor handed him a pitcher, some hard biscuit, and a piece of salt pork. Матрос передал ему кувшин, несколько твердых, как камень, сухарей и кусок солонины.
"Now mind, you must hide in this empty barrel, here, when the customs officers come to examine to-morrow morning. – Теперь вот что. Завтра поутру придут для осмотра таможенные чиновники. Спрячьтесь в пустой бочке.
Keep as still as a mouse till we're right out at sea. Лежите смирно, как мышь, пока мы не выйдем в открытое море.
I'll let you know when to come out. Я скажу, когда можно будет вылезть.
And won't you just catch it when the captain sees you--that's all! А попадетесь на глаза капитану – пеняйте на себя. Ну, все!
Got the drink safe? Питье не прольете?
Good-night!" Спокойной ночи.
The hatchway closed, and Arthur, setting the precious "drink" in a safe place, climbed on to an oil barrel to eat his pork and biscuit. Люк закрылся. Артур осторожно поставил кувшин с драгоценной водой и, присев у пустой бочки, принялся за солонину и сухари.
Then he curled himself up on the dirty floor; and, for the first time since his babyhood, settled himself to sleep without a prayer. Потом свернулся на грязном полу и в первый раз с младенческих лет заснул, не помолившись. В темноте вокруг него бегали крысы.
The rats scurried round him in the darkness; but neither their persistent noise nor the swaying of the ship, nor the nauseating stench of oil, nor the prospect of to-morrow's sea-sickness, could keep him awake. Но ни их неугомонный писк, ни покачивание корабля, ни тошнотворный запах масла, ни ожидание неминуемой морской болезни – ничто не могло потревожить сон Артура.
He cared no more for them all than for the broken and dishonoured idols that only yesterday had been the gods of his adoration. Все это не беспокоило его больше, как не беспокоили его теперь и разбитые, развенчанные идолы, которым он еще вчера поклонялся.