THE GADFLY — Овод

ov Роман повествует историю молодого, наивного, влюбленного, полного идей и романтических иллюзий Артура Бертона. Он оказался обманут, оклеветан и отвергнут всеми. Он исчезает, имитировав самоубийство, и вернувшись на родину спустя 13 лет под другим именем, человеком с изуродованной внешностью, исковерканной судьбой и ожесточенным сердцем. Он предстал перед людьми, которых когда-то горячо любил и знал, насмешливым циником со звучным и хлёстким журналистским псевдонимом Овод.
























Этель Лилиан Войнич - Овод - Часть1 - Глава 5
THE GADFLY by E. L. VOYNICH Этель Лилиан Войнич Овод
CHAPTER V. Глава V
THAT afternoon Arthur felt the need of a long walk. В тот день Артуру захотелось совершить длинную прогулку.
He intrusted his luggage to a fellow-student and went to Leghorn on foot. Он поручил свои вещи товарищу студенту, а сам отправился в Ливорно пешком.
The day was damp and cloudy, but not cold; and the low, level country seemed to him fairer than he had ever known it to look before. День был сырой и облачный, но не холодный, и равнина, по которой он шел, казалась ему прекрасной, как никогда.
He had a sense of delight in the soft elasticity of the wet grass under his feet and in the shy, wondering eyes of the wild spring flowers by the roadside. Он испытывал наслаждение, ощущая мягкую влажную траву под ногами, всматриваясь в робкие глазки придорожных весенних цветов.
In a thorn-acacia bush at the edge of a little strip of wood a bird was building a nest, and flew up as he passed with a startled cry and a quick fluttering of brown wings. У опушки леса птица свивала гнездо в кусте желтой акации и при его появлении с испуганным криком взвилась в воздух, затрепетав темными крылышками.
He tried to keep his mind fixed upon the devout meditations proper to the eve of Good Friday. Артур пытался сосредоточиться на благочестивых размышлениях, каких требовал канун великой пятницы.
But thoughts of Montanelli and Gemma got so much in the way of this devotional exercise that at last he gave up the attempt and allowed his fancy to drift away to the wonders and glories of the coming insurrection, and to the part in it that he had allotted to his two idols. Но два образа – Монтанелли и Джеммы – все время мешали его намерениям, так что в конце концов он отказался от попытки настроить себя на благочестивый лад и предоставил своей фантазии свободно нестись к величию и славе грядущего восстания и к той роли, которую он предназначал в нем двум своим кумирам.
The Padre was to be the leader, the apostle, the prophet before whose sacred wrath the powers of darkness were to flee, and at whose feet the young defenders of Liberty were to learn afresh the old doctrines, the old truths in their new and unimagined significance. Padre был в его воображении вождем, апостолом, пророком. Перед его священным гневом исчезнут все темные силы, и у его ног юные защитники свободы должны будут сызнова учиться старой вере и старым истинам в их новом, не изведанном доселе значении.
And Gemma? А Джемма?
Oh, Gemma would fight at the barricades. Джемма будет сражаться на баррикадах.
She was made of the clay from which heroines are moulded; she would be the perfect comrade, the maiden undefiled and unafraid, of whom so many poets have dreamed. Джемма рождена, чтобы стать героиней. Это верный товарищ. Это та чистая и бесстрашная девушка, о которой мечтало столько поэтов.
She would stand beside him, shoulder to shoulder, rejoicing under the winged death-storm; and they would die together, perhaps in the moment of victory--without doubt there would be a victory. Джемма станет рядом с ним, плечом к плечу, и они с радостью встретят крылатый вихрь смерти. Они умрут вместе в час победы, ибо победа не может не прийти.
Of his love he would tell her nothing; he would say no word that might disturb her peace or spoil her tranquil sense of comradeship. Он ничего не скажет ей о своей любви, ни словом не обмолвится о том, что могло бы нарушить ее душевный мир и омрачить ее товарищеские чувства.
She was to him a holy thing, a spotless victim to be laid upon the altar as a burnt-offering for the deliverance of the people; and who was he that he should enter into the white sanctuary of a soul that knew no other love than God and Italy? Она святыня, беспорочная жертва, которой суждено быть сожженной на алтаре за свободу народа. И разве он посмеет войти в святая святых души, не знающей иной любви, кроме любви к богу и Италии?
God and Italy----Then came a sudden drop from the clouds as he entered the great, dreary house in the Бог и Италия… Капли дождя упали на его голову, когда он входил в большой мрачный особняк на Дворцовой улице.
"Street of Palaces," and Julia's butler, immaculate, calm, and politely disapproving as ever, confronted him upon the stairs. На лестнице его встретил дворецкий Джули, безукоризненно одетый, спокойный и, как всегда, вежливо недоброжелательный.
"Good-evening, Gibbons; are my brothers in?" – Добрый вечер, Гиббонс. Братья дома?
"Mr. Thomas is in, sir; and Mrs. Burton. – Мистер Томас и миссис Бертон дома.
They are in the drawing room." Они в гостиной.
Arthur went in with a dull sense of oppression. Артур с тяжелым чувством вошел в комнаты.
What a dismal house it was! Какой тоскливый дом!
The flood of life seemed to roll past and leave it always just above high-water mark. Поток жизни несся мимо, не задевая его.
Nothing in it ever changed-- neither the people, nor the family portraits, nor the heavy furniture and ugly plate, nor the vulgar ostentation of riches, nor the lifeless aspect of everything. Even the flowers on the brass stands looked like painted metal flowers that had never known the stirring of young sap within them in the warm spring days. В нем ничто не менялось: все те же люди, все те же фамильные портреты, все та же дорогая безвкусная обстановка и безобразные блюда на стенах, все то же мещанское чванство богатством; все тот же безжизненный отпечаток, лежащий на всем… Даже цветы в бронзовых жардиньерках казались искусственными, вырезанными из жести, словно в теплые весенние дни в них никогда не бродил молодой сок.
Julia, dressed for dinner, and waiting for visitors in the drawing room which was to her the centre of existence, might have sat for a fashion-plate just as she was, with her wooden smile and flaxen ringlets, and the lap-dog on her knee. Джули сидела в гостиной, бывшей центром ее существования, и ожидала гостей к обеду. Вечерний туалет, застывшая улыбка, белокурые локоны и комнатная собачка на коленях – ни дать ни взять картинка из модного журнала!
"How do you do, Arthur?" she said stiffly, giving him the tips of her fingers for a moment, and then transferring them to the more congenial contact of the lap-dog's silken coat. "I hope you are quite well and have made satisfactory progress at college." – Здравствуй, Артур! – сказала она сухо, протянув ему на секунду кончики пальцев и перенеся их тотчас же к более приятной на ощупь шелковистой шерсти собачки. – Ты, надеюсь, здоров и хорошо занимаешься?
Arthur murmured the first commonplace that he could think of at the moment, and relapsed into uncomfortable silence. Артур произнес первую банальную фразу, которая пришла ему в голову, и погрузился в тягостное молчание.
The arrival of James, in his most pompous mood and accompanied by a stiff, elderly shipping-agent, did not improve matters; and when Gibbons announced that dinner was served, Arthur rose with a little sigh of relief. Не внес оживления и приход чванливого Джеймса в обществе пожилого чопорного агента какой-то пароходной компании. И когда Гиббонс доложил, что обед подан, Артур встал с легким вздохом облегчения.
"I won't come to dinner, Julia. – Я не буду сегодня обедать, Джули.
If you'll excuse me I will go to my room." Прошу извинить меня, но я пойду к себе.
"You're overdoing that fasting, my boy," said Thomas; "I am sure you'll make yourself ill." – Ты слишком строго соблюдаешь пост, друг мой, – сказал Томас. – Я уверен, что это кончится плохо.
"Oh, no! – О нет!
Good-night." Спокойной ночи.
In the corridor Arthur met the under housemaid and asked her to knock at his door at six in the morning. В коридоре Артур встретил горничную и попросил разбудить его в шесть часов утра.
"The signorino is going to church?" – Синьорино[23] пойдет в церковь?
"Yes. – Да.
Good-night, Teresa." Спокойной ночи, Тереза.
He went into his room. Он вошел в свою комнату.
It had belonged to his mother, and the alcove opposite the window had been fitted up during her long illness as an oratory. Она принадлежала раньше его матери, и альков против окна был превращен в молельню во время ее долгой болезни.
A great crucifix on a black pedestal occupied the middle of the altar; and before it hung a little Roman lamp. Большое распятие на черном пьедестале занимало середину алькова. Перед ним висела лампада.
This was the room where she had died. В этой комнате мать умерла.
Her portrait was on the wall beside the bed; and on the table stood a china bowl which had been hers, filled with a great bunch of her favourite violets. Над постелью висел ее портрет, на столе стояла китайская ваза с букетом фиалок – ее любимых цветов.
It was just a year since her death; and the Italian servants had not forgotten her. Минул ровно год со дня смерти синьоры Глэдис, но слуги-итальянцы не забыли ее.
He took out of his portmanteau a framed picture, carefully wrapped up. Артур вынул из чемодана тщательно завернутый портрет в рамке.
It was a crayon portrait of Montanelli, which had come from Rome only a few days before. Это был сделанный карандашом портрет Монтанелли, за несколько дней до того присланный из Pима, Он стал развертывать свое сокровище, но в эту минуту в комнату с подносом в руках вошел мальчик – слуга Джули.
He was unwrapping this precious treasure when Julia's page brought in a supper-tray on which the old Italian cook, who had served Gladys before the harsh, new mistress came, had placed such little delicacies as she considered her dear signorino might permit himself to eat without infringing the rules of the Church. Старая кухарка-итальянка, служившая Глэдис до появления в доме новой, строгой хозяйки, уставила этот поднос всякими вкусными вещами, которые, как она полагала, дорогой синьорино мог бы съесть, не нарушая церковных обетов.
Arthur refused everything but a piece of bread; and the page, a nephew of Gibbons, lately arrived from England, grinned significantly as he carried out the tray. Артур от всего отказался, за исключением кусочка хлеба; и слуга, племянник Гиббонса, недавно приехавший из Англии, многозначительно ухмыльнулся, уходя с подносом из комнаты.
He had already joined the Protestant camp in the servants' hall. Он уже успел примкнуть к протестантскому лагерю на кухне.
Arthur went into the alcove and knelt down before the crucifix, trying to compose his mind to the proper attitude for prayer and meditation. Артур вошел в альков и опустился на колени перед распятием, напрягая все силы, чтобы настроить себя на молитву и набожные размышления.
But this he found difficult to accomplish. Но ему долго не удавалось это.
He had, as Thomas said, rather overdone the Lenten privations, and they had gone to his head like strong wine. Он и в самом деле, как сказал Томас, слишком усердствовал в соблюдении поста. Лишения, которым он себя подвергал, действовали как крепкое вино.
Little quivers of excitement went down his back, and the crucifix swam in a misty cloud before his eyes. По его спине пробежала легкая дрожь, распятие поплыло перед глазами, словно в тумане.
It was only after a long litany, mechanically repeated, that he succeeded in recalling his wandering imagination to the mystery of the Atonement. At last sheer physical weariness conquered the feverish agitation of his nerves, and he lay down to sleep in a calm and peaceful mood, free from all unquiet or disturbing thoughts. Он произнес длинную молитву и только после этого мог сосредоточиться на тайне искупления Наконец крайняя физическая усталость одержала верх над нервным возбуждением, и он заснул со спокойной душой, свободной от тревожных и тяжелых дум.
He was fast asleep when a sharp, impatient knock came at his door. Артур крепко спал, когда в дверь его комнаты кто-то постучал нетерпеливо и громко.
"Ah, Teresa!" he thought, turning over lazily. «А, Тереза», – подумал он, лениво поворачиваясь на другой бок.
The knock was repeated, and he awoke with a violent start. Постучали второй раз. Он вздрогнул и проснулся.
"Signorino! signorino!" cried a man's voice in Italian; "get up for the love of God!" – Синьорино! Синьорино! – крикнул мужской голос. – Вставайте, ради бога!
Arthur jumped out of bed. Артур вскочил с кровати:
"What is the matter? – Что случилось?
Who is it?" Кто там?
"It's I, Gian Battista. – Это я, Джиан Баттиста.
Get up, quick, for Our Lady's sake!" Заклинаю вас именем пресвятой девы! Вставайте скорее!
Arthur hurriedly dressed and opened the door. Артур торопливо оделся и отпер дверь.
As he stared in perplexity at the coachman's pale, terrified face, the sound of tramping feet and clanking metal came along the corridor, and he suddenly realized the truth. В недоумении смотрел он на бледное, искаженное ужасом лицо кучера, но, услышав звук шагов и лязг металла в коридоре, понял все.
"For me?" he asked coolly. – За мной? – спросил он спокойно.
"For you! – За вами!
Oh, signorino, make haste! Торопитесь, синьорино!
What have you to hide? Что нужно спрятать?
See, I can put----" Я могу…
"I have nothing to hide. – Мне нечего прятать.
Do my brothers know?" Братья знают?
The first uniform appeared at the turn of the passage. В коридоре, из-за угла, показался мундир.
"The signor has been called; all the house is awake. – Синьора разбудили. Весь дом проснулся.
Alas! what a misfortune--what a terrible misfortune! Какое горе, какое ужасное горе!
And on Good Friday! И еще в страстную пятницу!
Holy Saints, have pity!" Угодники божий, сжальтесь над нами!
Gian Battista burst into tears. Джиан Баттиста разрыдался.
Arthur moved a few steps forward and waited for the gendarmes, who came clattering along, followed by a shivering crowd of servants in various impromptu costumes. Артур сделал несколько шагов навстречу жандармам, которые, громыхая саблями, входили в комнату в сопровождении дрожащих слуг, одетых во что попало.
As the soldiers surrounded Arthur, the master and mistress of the house brought up the rear of this strange procession; he in dressing gown and slippers, she in a long peignoir, with her hair in curlpapers. Артура окружили. Странную процессию замыкали хозяин и хозяйка дома. Он – в туфлях и в халате, она – в длинном пеньюаре и с папильотками.
"There is, sure, another flood toward, and these couples are coming to the ark! «Как будто наступает второй потоп и звери, спасаясь, бегут в ковчег!
Here comes a pair of very strange beasts!" The quotation flashed across Arthur's mind as he looked at the grotesque figures. He checked a laugh with a sense of its jarring incongruity--this was a time for worthier thoughts. Вот, например, какая забавная пара!» – мелькнуло у Артура при виде этих нелепых фигур, и он едва удержался от смеха, чувствуя всю неуместность его в такую серьезную минуту.
"Ave Maria, Regina Coeli!" he whispered, and turned his eyes away, that the bobbing of Julia's curlpapers might not again tempt him to levity. – Ave, Maria, Regina Coeli[24]… – прошептал он и отвернулся, чтобы не видеть папильоток Джули, вводивших его в искушение.
"Kindly explain to me," said Mr. Burton, approaching the officer of gendarmerie, "what is the meaning of this violent intrusion into a private house? – Будьте добры объяснить мне, – сказал мистер Бертон, подходя к жандармскому офицеру, – что значит это насильственное вторжение в частный дом?
I warn you that, unless you are prepared to furnish me with a satisfactory explanation, I shall feel bound to complain to the English Ambassador." Я должен предупредить вас, что мне придется обратиться к английскому послу, если вы не дадите удовлетворительных объяснений.
"I presume," replied the officer stiffly, "that you will recognize this as a sufficient explanation; the English Ambassador certainly will." – Думаю, что объяснение удовлетворит и вас, и английского посла, – сухо сказал офицер.
He pulled out a warrant for the arrest of Arthur Burton, student of philosophy, and, handing it to James, added coldly: Он развернул приказ об аресте студента философского факультета Артура Бертона и вручил его Джеймсу, холодно прибавив:
"If you wish for any further explanation, you had better apply in person to the chief of police." – Если вам понадобятся дальнейшие объяснения, советую лично обратиться к начальнику полиции.
Julia snatched the paper from her husband, glanced over it, and flew at Arthur like nothing else in the world but a fashionable lady in a rage. Джули вырвала бумагу из рук мужа, быстро пробежала ее глазами и накинулась на Артура с той грубостью, на какую способна только пришедшая в бешенство благовоспитанная леди.
"So it's you that have disgraced the family!" she screamed; "setting all the rabble in the town gaping and staring as if the thing were a show? – Ты опозорил нашу семью! – кричала она. – Теперь вся городская чернь будет глазеть на нас.
So you have turned jail-bird, now, with all your piety! Вот куда тебя привело твое благочестие – в тюрьму!
It's what we might have expected from that Popish woman's child----" Впрочем, чего же было и ждать от сына католички…
"You must not speak to a prisoner in a foreign language, madam," the officer interrupted; but his remonstrance was hardly audible under the torrent of Julia's vociferous English. – Сударыня, с арестованными на иностранном языке говорить не полагается, – прервал ее офицер. Но его слова потонули в потоке обвинений, которыми сыпала по-английски Джули:
"Just what we might have expected! – Этого надо было ожидать!
Fasting and prayer and saintly meditation; and this is what was underneath it all! Пост, молитвы, душеспасительные размышления – и вот что за этим скрывалось!
I thought that would be the end of it." Я так и думала.
Dr. Warren had once compared Julia to a salad into which the cook had upset the vinegar cruet. Доктор Уоррен сравнил как-то Джули с салатом, который повар слишком сдобрил уксусом.
The sound of her thin, hard voice set Arthur's teeth on edge, and the simile suddenly popped up in his memory. От ее тонкого, пронзительного голоса у Артура стало кисло во рту, и он сразу вспомнил это сравнение.
"There's no use in this kind of talk," he said. – Зачем так говорить! – сказал он. – Вам нечего опасаться неприятностей.
"You need not be afraid of any unpleasantness; everyone will understand that you are all quite innocent. I suppose, gentlemen, you want to search my things. Все знают, что вы тут совершенно ни при чем… Я полагаю, – прибавил он, обращаясь к жандармам, – вы хотите осмотреть мои вещи?
I have nothing to hide." Мне нечего скрывать.
While the gendarmes ransacked the room, reading his letters, examining his college papers, and turning out drawers and boxes, he sat waiting on the edge of the bed, a little flushed with excitement, but in no way distressed. Пока жандармы обыскивали комнату, выдвигали ящики, читали его письма, просматривали университетские записи, Артур сидел на кровати. Он был несколько взволнован, но тревоги не чувствовал.
The search did not disquiet him. He had always burned letters which could possibly compromise anyone, and beyond a few manuscript verses, half revolutionary, half mystical, and two or three numbers of Young Italy, the gendarmes found nothing to repay them for their trouble. Обыск его не беспокоил: он всегда сжигал письма, которые могли кого-нибудь скомпрометировать, и теперь, кроме нескольких рукописных стихотворений, полуреволюционных, полумистических, да двух-трех номеров «Молодой Италии», жандармы не нашли ничего, что могло бы вознаградить их за труды.
Julia, after a long resistance, yielded to the entreaties of her brother-in-law and went back to bed, sweeping past Arthur with magnificent disdain, James meekly following. После долгого сопротивления Джули уступила уговорам своего шурина и пошла спать, проплыв мимо Артура с презрительно-надменным видом. Джеймс покорно последовал за ней.
When they had left the room, Thomas, who all this while had been tramping up and down, trying to look indifferent, approached the officer and asked permission to speak to the prisoner. Когда они вышли, Томас, который все это время шагал взад и вперед по комнате, стараясь казаться равнодушным, подошел к офицеру и попросил у него разрешения переговорить с арестованным.
Receiving a nod in answer, he went up to Arthur and muttered in a rather husky voice: Тот кивнул вместо ответа, и Томас, подойдя к Артуру, пробормотал хриплым голосом:
"I say; this is an infernally awkward business. – Ужасно неприятная история!
I'm very sorry about it." Я очень огорчен.
Arthur looked up with a face as serene as a summer morning. Артур взглянул на него глазами, ясными, как солнечное утро.
"You have always been good to me," he said. "There's nothing to be sorry about. – Вы всегда были добры ко мне, – сказал он. – Вам нечего беспокоиться.
I shall be safe enough." Мне ничто не угрожает.
"Look here, Arthur!" Thomas gave his moustache a hard pull and plunged head first into the awkward question. "Is--all this anything to do with--money? – Послушай, Артур! – Томас дернул себя за ус и решил говорить напрямик. – Эта история имеет какое-нибудь отношение к денежным делам?..
Because, if it is, I----" Если так, то я…
"With money! – К денежным делам?
Why, no! Нет, конечно.
What could it have to do----" При чем тут…
"Then it's some political tomfoolery? – Значит, политика?
I thought so. Я так и думал.
Well, don't you get down in the mouth--and never mind all the stuff Julia talks. Ну что же делать… Не падай духом и не обращай внимания на Джули, ты ведь знаешь, какой у нее язык.
It's only her spiteful tongue; and if you want help,--cash, or anything,--let me know, will you?" Так вот, если нужна будет моя помощь – деньги или еще что-нибудь, – дай мне знать. Хорошо?
Arthur held out his hand in silence, and Thomas left the room with a carefully made-up expression of unconcern that rendered his face more stolid than ever. Артур молча протянул ему руку, и Томас вышел, стараясь придать своему тупому лицу как можно более равнодушное выражение.
The gendarmes, meanwhile, had finished their search, and the officer in charge requested Arthur to put on his outdoor clothes. Тем временем жандармы закончили обыск, и офицер предложил Артуру надеть пальто.
He obeyed at once and turned to leave the room; then stopped with sudden hesitation. It seemed hard to take leave of his mother's oratory in the presence of these officials. Артур хотел уже выйти из комнаты и вдруг остановился на пороге: ему было тяжело прощаться с молельней матери в присутствии жандармов.
"Have you any objection to leaving the room for a moment?" he asked. "You see that I cannot escape and that there is nothing to conceal." – Вы не могли бы выйти на минуту? – спросил он. – Убежать я все равно не могу, а прятать мне нечего.
"I am sorry, but it is forbidden to leave a prisoner alone." – К сожалению, арестованных запрещено оставлять одних.
"Very well, it doesn't matter." – Хорошо, пусть так.
He went into the alcove, and, kneeling down, kissed the feet and pedestal of the crucifix, whispering softly: Он вошел в альков, преклонил колена и, поцеловав распятие, прошептал:
"Lord, keep me faithful unto death." – Господи, дай мне силы быть верным до конца!
When he rose, the officer was standing by the table, examining Montanelli's portrait. Офицер стоял у стола и рассматривал портрет Монтанелли.
"Is this a relative of yours?" he asked. – Это ваш родственник? – спросил он.
"No; it is my confessor, the new Bishop of Brisighella." – Нет, это мой духовный отец, новый епископ Бризигеллы.
On the staircase the Italian servants were waiting, anxious and sorrowful. На лестнице его ожидали слуги-итальянцы, встревоженные и опечаленные.
They all loved Arthur for his own sake and his mother's, and crowded round him, kissing his hands and dress with passionate grief. Артура, как и его мать, любили в доме, и теперь слуги теснились вокруг него, горестно целовали ему руки и платье.
Gian Battista stood by, the tears dripping down his gray moustache. Джиан Баттиста стоял тут же, роняя слезы на седые усы.
None of the Burtons came out to take leave of him. Никто из Бертонов не пришел проститься.
Their coldness accentuated the tenderness and sympathy of the servants, and Arthur was near to breaking down as he pressed the hands held out to him. Их равнодушие еще более подчеркивало преданность и любовь слуг, и Артур едва не заплакал, пожимая протянутые ему руки:
"Good-bye, Gian Battista. Kiss the little ones for me. – Прощай, Джиан Баттиста, поцелуй своих малышей!
Good-bye, Teresa. Прощайте, Тереза!
Pray for me, all of you; and God keep you! Молитесь за меня, и да хранит вас бог!
Good-bye, good-bye!" Прощайте, прощайте…
He ran hastily downstairs to the front door. Он быстро сбежал с лестницы.
A moment later only a little group of silent men and sobbing women stood on the doorstep watching the carriage as it drove away. Прошла минута, и карета отъехала, провожаемая маленькой группой безмолвных мужчин и рыдающих женщин.