THE GADFLY — Овод

ov Роман повествует историю молодого, наивного, влюбленного, полного идей и романтических иллюзий Артура Бертона. Он оказался обманут, оклеветан и отвергнут всеми. Он исчезает, имитировав самоубийство, и вернувшись на родину спустя 13 лет под другим именем, человеком с изуродованной внешностью, исковерканной судьбой и ожесточенным сердцем. Он предстал перед людьми, которых когда-то горячо любил и знал, насмешливым циником со звучным и хлёстким журналистским псевдонимом Овод.
























Этель Лилиан Войнич - Овод - Часть 2 - Глава 1
THE GADFLY by E. L. VOYNICH Этель Лилиан Войнич Овод
PART II. ---------- Часть вторая.
THIRTEEN YEARS LATER. ---------- Тринадцать лет спустя
CHAPTER I. Глава I
ONE evening in July, 1846, a few acquaintances met at Professor Fabrizi's house in Florence to discuss plans for future political work. В один из июльских вечеров 1846 года во Флоренции, в доме профессора Фабрицци, собралось несколько человек, чтобы обсудить план предстоящей политической работы.
Several of them belonged to the Mazzinian party and would have been satisfied with nothing less than a democratic Republic and a United Italy. Некоторые из них принадлежали к партии Мадзини и не мирились на меньшем, чем демократическая республика и объединенная Италия.
Others were Constitutional Monarchists and Liberals of various shades. Другие были сторонники конституционной монархии и либералы разных оттенков.
On one point, however, they were all agreed; that of dissatisfaction with the Tuscan censorship; and the popular professor had called the meeting in the hope that, on this one subject at least, the representatives of the dissentient parties would be able to get through an hour's discussion without quarrelling. Но все сходились в одном – в недовольстве тосканской цензурой. Профессор Фабрицци созвал собрание в надежде, что, может быть, хоть этот вопрос представители различных партий смогут обсудить без особых препирательств.
Only a fortnight had elapsed since the famous amnesty which Pius IX. had granted, on his accession, to political offenders in the Papal States; but the wave of liberal enthusiasm caused by it was already spreading over Italy. Прошло только две недели с тех пор, как папа Пий IX, взойдя на престол, даровал столь нашумевшую амнистию политическим преступникам в Папской области[29], но волна либерального восторга, вызванная этим событием, уже катилась по всей Италии.
In Tuscany even the government appeared to have been affected by the astounding event. В Тоскане папская амнистия оказала воздействие даже на правительство.
It had occurred to Fabrizi and a few other leading Florentines that this was a propitious moment for a bold effort to reform the press-laws. Профессор Фабрицци и еще кое-кто из лидеров политических партий во Флоренции сочли момент наиболее благоприятным, для того чтобы добиться проведения реформы законов о печати.
"Of course," the dramatist Lega had said, when the subject was first broached to him; "it would be impossible to start a newspaper till we can get the press-law changed; we should not bring out the first number. – Конечно, – заметил драматург Лега, когда ему сказали об этом, – невозможно приступить к изданию газеты до изменения нынешних законов о печати. Надо задержать первый номер.
But we may be able to run some pamphlets through the censorship already; and the sooner we begin the sooner we shall get the law changed." Но, может быть, нам удастся провести через цензуру несколько памфлетов[30]. Чем раньше мы это сделаем, тем скорее добьемся изменения закона.
He was now explaining in Fabrizi's library his theory of the line which should be taken by liberal writers at the moment. Сидя в кабинете Фабрицци, он излагал свою точку зрения относительно той позиции, какую должны были, по его мнению, занять теперь писатели-либералы.
There is no doubt," interposed one of the company, a gray-haired barrister with a rather drawling manner of speech, "that in some way we must take advantage of the moment. We shall not see such a favourable one again for bringing forward serious reforms. – Само собой разумеется, что мы обязаны использовать момент, – заговорил тягучим голосом один из присутствующих, седовласый адвокат. – В другой раз уже не будет таких благоприятных условий для проведения серьезных реформ.
But I doubt the pamphlets doing any good. Но едва ли памфлеты окажут благотворное действие.
They will only irritate and frighten the government instead of winning it over to our side, which is what we really want to do. Они только ожесточат и напугают правительство и уж ни в коем случае не расположат его в нашу пользу. А ведь именно этого мы и добиваемся.
If once the authorities begin to think of us as dangerous agitators our chance of getting their help is gone." Если власти составят о нас представление как об опасных агитаторах, нам нечего будет рассчитывать на содействие с их стороны.
"Then what would you have us do?" – В таком случае, что же вы предлагаете?
"Petition." – Петицию[31].
"To the Grand Duke?" – Великому герцогу[32]?
"Yes; for an augmentation of the liberty of the press." – Да, петицию о расширении свободы печати.
A keen-looking, dark man sitting by the window turned his head round with a laugh. Сидевший у окна брюнет с живым, умным лицом засмеялся, оглянувшись на него.
"You'll get a lot out of petitioning!" he said. "I should have thought the result of the Renzi case was enough to cure anybody of going to work that way." – Много вы добьетесь петициями! – сказал он. – Мне казалось, что дело Pенци[33] излечило вас от подобных иллюзий.
"My dear sir, I am as much grieved as you are that we did not succeed in preventing the extradition of Renzi. – Синьор! Я не меньше вас огорчен тем, что нам не удалось помешать выдаче Pенци.
But really--I do not wish to hurt the sensibilities of anyone, but I cannot help thinking that our failure in that case was largely due to the impatience and vehemence of some persons among our number. Мне не хочется обижать присутствующих, но все-таки я не могу не отметить, что мы потерпели неудачу в этом деле главным образом вследствие нетерпеливости и горячности кое-кого из нас.
I should certainly hesitate----" Я, конечно, не решился бы…
"As every Piedmontese always does," the dark man interrupted sharply. "I don't know where the vehemence and impatience lay, unless you found them in the strings of meek petitions we sent in. – Нерешительность – отличительная черта всех пьемонтцев, – резко прервал его брюнет. – Не знаю, где вы обнаружили нетерпеливость и горячность. Уж не в тех ли осторожных петициях, которые мы посылали одну за другой?
That may be vehemence for Tuscany or Piedmont, but we should not call it particularly vehement in Naples." Может быть, это называется горячностью в Тоскане и Пьемонте, но никак не у нас в Неаполе.
"Fortunately," remarked the Piedmontese, "Neapolitan vehemence is peculiar to Naples." – К счастью, – заметил пьемонтец, – неаполитанская горячность присуща только Неаполю.
"There, there, gentlemen, that will do!" the professor put in. – Перестаньте, господа! – вмешался профессор. – Хороши по-своему и неаполитанские нравы и пьемонтские.
"Neapolitan customs are very good things in their way and Piedmontese customs in theirs; but just now we are in Tuscany, and the Tuscan custom is to stick to the matter in hand. Но сейчас мы в Тоскане, а тосканский обычай велит не отвлекаться от сути дела.
Grassini votes for petitions and Galli against them. Грассини голосует за петицию, Галли – против.
What do you think, Dr. Riccardo?" А что скажете вы, доктор Pиккардо?
"I see no harm in petitions, and if Grassini gets one up I'll sign it with all the pleasure in life. But I don't think mere petitioning and nothing else will accomplish much. – Я не вижу ничего плохого в петиции, и если Грассини составит ее, я подпишусь с большим удовольствием, Но мне все-таки думается, что одними петициями многого не достигнешь.
Why can't we have both petitions and pamphlets?" Почему бы нам не прибегнуть и к петициям, и к памфлетам?
"Simply because the pamphlets will put the government into a state of mind in which it won't grant the petitions," said Grassini. – Да просто потому, что памфлеты вооружат правительство против нас и оно не обратит внимания на наши петиции, – сказал Грассини.
"It won't do that anyhow." The Neapolitan rose and came across to the table. "Gentlemen, you're on the wrong tack. – Оно и без того не обратит на них внимания. – Неаполитанец встал и подошел к столу. – Вы на ложном пути, господа!
Conciliating the government will do no good. Уговаривать правительство бесполезно.
What we must do is to rouse the people." Нужно поднять народ.
"That's easier said than done; how are you going to start?" – Это легче сказать, чем сделать. С чего вы начнете?
"Fancy asking Galli that! – Смешно задавать Галли такие вопросы.
Of course he'd start by knocking the censor on the head." Конечно, он начнет с того, что хватит цензора по голове.
"No, indeed, I shouldn't," said Galli stoutly. "You always think if a man comes from down south he must believe in no argument but cold steel." – Вовсе нет, – спокойно сказал Галли. – Вы думаете, если уж перед вами южанин, значит, у него те найдется других аргументов, кроме ножа?
"Well, what do you propose, then? – Что же вы предлагаете?..
Sh! Attention, gentlemen! Тише, господа, тише!
Galli has a proposal to make." Галли хочет внести предложение.
The whole company, which had broken up into little knots of twos and threes, carrying on separate discussions, collected round the table to listen. Все те, кто до сих пор спорил в разных углах группами по два, по три человека, собрались вокруг стола послушать Галли.
Galli raised his hands in expostulation. Но он протестующе поднял руки:
"No, gentlemen, it is not a proposal; it is merely a suggestion. – Нет, господа, это не предложение, а просто мне пришла в голову одна мысль.
It appears to me that there is a great practical danger in all this rejoicing over the new Pope. Я считаю, что во всех этих ликованиях по поводу нового папы кроется опасность.
People seem to think that, because he has struck out a new line and granted this amnesty, we have only to throw ourselves-- all of us, the whole of Italy--into his arms and he will carry us to the promised land. Он взял новый политический курс, даровал амнистию[34], и многие выводят отсюда, что нам всем – всем без исключения, всей Италии – следует броситься в объятия святого отца и предоставить ему вести нас в землю обетованную.
Now, I am second to no one in admiration of the Pope's behaviour; the amnesty was a splendid action." Лично я восхищаюсь папой не меньше других. Амнистия – блестящий ход!
"I am sure His Holiness ought to feel flattered----" Grassini began contemptuously. – Его святейшество, конечно, сочтет себя польщенным… – презрительно начал Грассини.
"There, Grassini, do let the man speak!" – Перестаньте, Грассини!
Riccardo interrupted in his turn. Дайте ему высказаться! – прервал его, в свою очередь, Pиккардо. – Удивительная вещь!
"It's a most extraordinary thing that you two never can keep from sparring like a cat and dog. Вы с Галли никак не можете удержаться от пререканий.
Get on, Galli!" Как кошка с собакой… Продолжайте, Галли!
"What I wanted to say is this," continued the Neapolitan. – Я вот что хотел сказать, – снова начал неаполитанец. – Святой отец действует, несомненно, с наилучшими намерениями.
"The Holy Father, undoubtedly, is acting with the best intentions; but how far he will succeed in carrying his reforms is another question. Другой вопрос – насколько широко удастся ему провести реформы.
Just now it's smooth enough and, of course, the reactionists all over Italy will lie quiet for a month or two till the excitement about the amnesty blows over; but they are not likely to let the power be taken out of their hands without a fight, and my own belief is that before the winter is half over we shall have Jesuits and Gregorians and Sanfedists and all the rest of the crew about our ears, plotting and intriguing, and poisoning off everybody they can't bribe." Теперь все идет гладко. Pеакционеры по всей Италии месяц-другой будут сидеть спокойно, пока не спадет волна ликования, поднятая амнистией. Но маловероятно, чтобы они без борьбы выпустили власть из своих рук. Мое личное мнение таково, что в середине зимы иезуиты, грегорианцы[35], санфедисты[36] и вся остальная клика начнут строить новые козни и интриги и отправят на тот свет всех, кого нельзя подкупить.
"That's likely enough." – Это очень похоже на правду.
"Very well, then; shall we wait here, meekly sending in petitions, till Lambruschini and his pack have persuaded the Grand Duke to put us bodily under Jesuit rule, with perhaps a few Austrian hussars to patrol the streets and keep us in order; or shall we forestall them and take advantage of their momentary discomfiture to strike the first blow?" – Так вот, будем ли мы смиренно посылать одну петицию за другой и дожидаться, пока Ламбручини[37] и его свора не убедят великого герцога отдать нас во власть иезуитов да еще призвать австрийских гусар наблюдать за порядком на улицах, или мы предупредим их и воспользуемся временным замешательством, чтобы первыми нанести удар?
"Tell us first what blow you propose?" – Скажите нам прежде всего, о каком ударе вы говорите.
"I would suggest that we start an organized propaganda and agitation against the Jesuits." – Я предложил бы начать организованную пропаганду и агитацию против иезуитов[38].
"A pamphleteering declaration of war, in fact?" – Но ведь фактически это будет объявлением войны.
"Yes; exposing their intrigues, ferreting out their secrets, and calling upon the people to make common cause against them." – Да. Мы будем разоблачать их интриги, раскрывать их тайны и обратимся к народу с призывом объединиться на борьбу с иезуитами.
"But there are no Jesuits here to expose." – Но ведь здесь некого изобличать!
"Aren't there? – Некого?
Wait three months and see how many we shall have. Подождите месяца три, и вы увидите, сколько здесь будет этих иезуитов.
It'll be too late to keep them out then." Тогда от них не отделаешься.
"But really to rouse the town against the Jesuits one must speak plainly; and if you do that how will you evade the censorship?" – Да. Но ведь вы знаете, для того чтобы восстановить городское население против иезуитов, придется говорить открыто. А если так, каким образом вы избежите цензуры?
"I wouldn't evade it; I would defy it." – Я не буду ее избегать. Я просто перестану с ней считаться.
"You would print the pamphlets anonymously? – Значит, вы будете выпускать памфлеты анонимно?
That's all very well, but the fact is, we have all seen enough of the clandestine press to know----" Все это очень хорошо, но мы уже имели дело с подпольными типографиями и знаем, как…
"I did not mean that. – Нет!
I would print the pamphlets openly, with our names and addresses, and let them prosecute us if they dare." Я предлагаю печатать памфлеты открыто, за нашей подписью и с указанием наших адресов. Пусть преследуют, если у них хватит смелости.
"The project is a perfectly mad one," Grassini exclaimed. "It is simply putting one's head into the lion's mouth out of sheer wantonness." – Совершенно безумный проект! – воскликнул Грассини. – Это значит – из молодечества класть голову в львиную пасть.
"Oh, you needn't be afraid!" Galli cut in sharply; "we shouldn't ask you to go to prison for our pamphlets." – Ну, вам бояться нечего! – отрезал Галли. – Мы не просим вас сидеть в тюрьме за наши грехи.
"Hold your tongue, Galli!" said Riccardo. – Воздержитесь от резкостей, Галли! – сказал Pиккардо. – Тут речь идет не о боязни.
"It's not a question of being afraid; we're all as ready as you are to go to prison if there's any good to be got by it, but it is childish to run into danger for nothing. Мы так же, как я вы, готовы сесть в тюрьму, если только это поможет нашему делу. Но подвергать себя опасности по пустякам – чистое ребячество.
For my part, I have an amendment to the proposal to suggest." Я лично хотел бы внести поправку к высказанному предложению.
"Well, what is it?" – Какую?
"I think we might contrive, with care, to fight the Jesuits without coming into collision with the censorship." – Мне кажется, можно выработать такой способ борьбы с иезуитами, который избавит нас от столкновений с цензурой.
"I don't see how you are going to manage it." – Не понимаю, как вы это устроите.
"I think that it is possible to clothe what one has to say in so roundabout a form that----" – Надо облечь наши высказывания в такую форму, так их завуалировать, чтобы…
"That the censorship won't understand it? – …Не понял цензор?
And then you'll expect every poor artisan and labourer to find out the meaning by the light of the ignorance and stupidity that are in him! Но неужели вы рассчитываете, что какой-нибудь невежественный ремесленник или рабочий докопается до истинного смысла ваших писаний?
That doesn't sound very practicable." Это ни с чем не сообразно.
"Martini, what do you think?" asked the professor, turning to a broad-shouldered man with a great brown beard, who was sitting beside him. – Мартини, что вы скажете? – спросил профессор, обращаясь к сидевшему возле него широкоплечему человеку с большой темной бородой.
"I think that I will reserve my opinion till I have more facts to go upon. – Я подожду высказывать свое мнение.
It's a question of trying experiments and seeing what comes of them." Надо проделать ряд опытов, тогда будет видно.
"And you, Sacconi?" – А вы, Саккони?
"I should like to hear what Signora Bolla has to say. – Мне бы хотелось услышать, что скажет синьора Болла.
Her suggestions are always valuable." Ее соображения всегда так ценны.
Everyone turned to the only woman in the room, who had been sitting on the sofa, resting her chin on one hand and listening in silence to the discussion. Все обернулись в сторону единственной в комнате женщины, которая сидела на диване, опершись подбородком на руку, и молча слушала прения.
She had deep, serious black eyes, but as she raised them now there was an unmistakable gleam of amusement in them. У нее были задумчивые черные глаза, но сейчас в них мелькнул насмешливый огонек.
"I am afraid," she said; "that I disagree with everybody." – Боюсь, что мы с вами разойдемся во мнениях, – сказала она.
"You always do, and the worst of it is that you are always right," Riccardo put in. – Обычная история, – вставил Pиккардо, – но хуже всего то, что вы всегда оказываетесь правы.
"I think it is quite true that we must fight the Jesuits somehow; and if we can't do it with one weapon we must with another. – Я совершенно согласна, что нам необходимо так или иначе бороться с иезуитами. Не удастся одним оружием, надо прибегнуть к другому.
But mere defiance is a feeble weapon and evasion a cumbersome one. Но бросить им вызов – недостаточно, уклончивая тактика затруднительна.
As for petitioning, that is a child's toy." Ну, а петиции – просто детские игрушки.
"I hope, signora," Grassini interposed, with a solemn face; "that you are not suggesting such methods as--assassination?" – Надеюсь, синьора, – с чрезвычайно серьезным видом сказал Грассини, – вы не предложите нам таких методов, как убийство?
Martini tugged at his big moustache and Galli sniggered outright. Мартини дернул себя за ус, а Галли, не стесняясь, рассмеялся.
Even the grave young woman could not repress a smile. Даже серьезная молодая женщина не могла удержаться от улыбки.
"Believe me," she said, "that if I were ferocious enough to think of such things I should not be childish enough to talk about them. – Поверьте, – сказала она, – если бы я была настолько кровожадна, то во всяком случае у меня хватило бы здравого смысла молчать об этом – я не ребенок.
But the deadliest weapon I know is ridicule. Самое смертоносное оружие, какое я знаю, – это смех.
If you can once succeed in rendering the Jesuits ludicrous, in making people laugh at them and their claims, you have conquered them without bloodshed." Если нам удастся жестоко высмеять иезуитов, заставить народ хохотать над ними и их притязаниями – мы одержим победу без кровопролития.
"I believe you are right, as far as that goes," Fabrizi said; "but I don't see how you are going to carry the thing through." – Думаю, что вы правы, – сказал Фабрицци. – Но не понимаю, как вы это осуществите.
"Why should we not be able to carry it through?" asked Martini. – Почему вам кажется, что нам не удастся это осуществить? – спросил Мартини. – Сатира скорее пройдет через цензуру, чем серьезная статья.
"A satirical thing has a better chance of getting over the censorship difficulty than a serious one; and, if it must be cloaked, the average reader is more likely to find out the double meaning of an apparently silly joke than of a scientific or economic treatise." Если придется писать иносказательно, то неискушенному читателю легче будет раскусить двойной смысл безобидной на первый взгляд шутки, чем содержание научного или экономического очерка.
"Then is your suggestion, signora, that we should issue satirical pamphlets, or attempt to run a comic paper? – Итак, синьора, вы того мнения, что нам следует издавать сатирические памфлеты или сатирическую газету?
That last, I am sure, the censorship would never allow." Могу смело сказать: последнее цензура никогда не пропустит.
"I don't mean exactly either. – Я имею в виду нечто иное.
I believe a series of small satirical leaflets, in verse or prose, to be sold cheap or distributed free about the streets, would be very useful. По-моему, было бы очень полезно выпускать и продавать по дешевой цене или даже распространять бесплатно небольшие сатирические листки в стихах или в прозе.
If we could find a clever artist who would enter into the spirit of the thing, we might have them illustrated." Если бы нам удалось найти хорошего художника, который понял бы нашу идею, мы могли бы выпускать эти листки с иллюстрациями.
"It's a capital idea, if only one could carry it out; but if the thing is to be done at all it must be well done. – Великолепная идея, если только она выполнима. Pаз уж браться за такое дело, надо делать его хорошо.
We should want a first-class satirist; and where are we to get him?" Нам нужен первоклассный сатирик. А где его взять?
"You see," added Lega, "most of us are serious writers; and, with all respect to the company, I am afraid that a general attempt to be humorous would present the spectacle of an elephant trying to dance the tarantella." – Вы отлично знаете, – прибавил Лега, – что большинство из нас – серьезные писатели. Как я ни уважаю всех присутствующих, но боюсь, что в качестве юмористов мы будем напоминать слона, танцующего тарантеллу.
"I never suggested that we should all rush into work for which we are unfitted. – Я отнюдь не говорю, что мы должны взяться за работу, которая нам не по плечу.
My idea was that we should try to find a really gifted satirist-- there must be one to be got somewhere in Italy, surely--and offer to provide the necessary funds. Надо найти талантливого сатирика, а такой, вероятно, есть в Италии, и изыскать необходимые средства.
Of course we should have to know something of the man and make sure that he would work on lines with which we could agree." Pазумеется, мы должны знать этого человека и быть уверены, что он будет работать в нужном нам направлении.
"But where are you going to find him? – Но где его достать?
I can count up the satirists of any real talent on the fingers of one hand; and none of them are available. Я могу пересчитать по пальцам всех более или менее талантливых сатириков, но их не привлечешь.
Giusti wouldn't accept; he is fully occupied as it is. Джусти[39] не согласится – он и так слишком занят.
There are one or two good men in Lombardy, but they write only in the Milanese dialect----" Есть один или два подходящих писателя в Ломбардии, но они пишут на миланском диалекте[40].
"And moreover," said Grassini, "the Tuscan people can be influenced in better ways than this. – И кроме того, – сказал Грассини, – на тосканский народ можно воздействовать более почтенными средствами.
I am sure that it would be felt as, to say the least, a want of political savoir faire if we were to treat this solemn question of civil and religious liberty as a subject for trifling. Мы обнаружим по меньшей мере отсутствие политического такта, если будем трактовать серьезный вопрос о гражданской и религиозной свободе в шуточной форме.
Florence is not a mere wilderness of factories and money-getting like London, nor a haunt of idle luxury like Paris. Флоренция не город фабрик и наживы, как Лондон, и не притон для сибаритов[41], как Париж.
It is a city with a great history------" Это город с великим прошлым…
"So was Athens," she interrupted, smiling; "but it was 'rather sluggish from its size and needed a gadfly to rouse it'----" – Таковы были и Афины, – с улыбкой перебила его синьора Болла. – Но граждане Афин были слишком вялы, и понадобился Овод[42], чтобы пробудить их.
Riccardo struck his hand upon the table. Pиккардо ударил рукой по столу:
"Why, we never thought of the Gadfly! – Овод! Как это мы не вспомнили о нем?
The very man!" Вот человек, который нам нужен!
"Who is that?" – Кто это?
"The Gadfly--Felice Rivarez. – Овод – Феличе Pиварес.
Don't you remember him? Не помните?
One of Muratori's band that came down from the Apennines three years ago?" Он из группы Муратори, которая пришла сюда с гор года три назад[43].
"Oh, you knew that set, didn't you? – Вы знаете эту группу?
I remember your travelling with them when they went on to Paris." Впрочем, вспоминаю! Вы провожали их в Париж.
"Yes; I went as far as Leghorn to see Rivarez off for Marseilles. – Да, я доехал с Pиваресом до Ливорно и оттуда отправил его в Марсель.
He wouldn't stop in Tuscany; he said there was nothing left to do but laugh, once the insurrection had failed, and so he had better go to Paris. Ему не хотелось оставаться в Тоскане. Он заявил, что после неудачного восстания остается только смеяться и что поэтому лучше уехать в Париж.
No doubt he agreed with Signor Grassini that Tuscany is the wrong place to laugh in. Он, очевидно, согласен с синьором Грассини, что Тоскана неподходящее место для смеха.
But I am nearly sure he would come back if we asked him, now that there is a chance of doing something in Italy." Но если мы его пригласим, он вернется, узнав, что теперь есть возможность действовать в Италии.
"What name did you say?" Я в этом почти уверен. – Как вы его назвали?
"Rivarez. – Pиварес.
He's a Brazilian, I think. Он, кажется, бразилец.
At any rate, I know he has lived out there. Во всяком случае, жил в Бразилии.
He is one of the wittiest men I ever came across. Я, пожалуй, не встречал более остроумного человека.
Heaven knows we had nothing to be merry over, that week in Leghorn; it was enough to break one's heart to look at poor Lambertini; but there was no keeping one's countenance when Rivarez was in the room; it was one perpetual fire of absurdities. В то время в Ливорно нам было, конечно, не до веселья – один Ламбертини чего стоил! Сердце разрывалось на него глядя… Но мы не могли удержаться от смеха, когда Pиварес заходил в комнату, – сплошной фейерверк остроумия!
He had a nasty sabre-cut across the face, too; I remember sewing it up. На лице у него, помнится, большой шрам от сабельного удара.
He's an odd creature; but I believe he and his nonsense kept some of those poor lads from breaking down altogether." Странный он человек… Но я уверен, что его шутки удержали тогда многих из этих несчастных от полного отчаяния.
"Is that the man who writes political skits in the French papers under the name of 'Le Taon'?" – Не он ли пишет политические фельетоны во французских газетах под псевдонимом Le Taon[44]?
"Yes; short paragraphs mostly, and comic feuilletons. – Да. По большей части коротенькие статейки и юмористические фельетоны.
The smugglers up in the Apennines called him 'the Gadfly' because of his tongue; and he took the nickname to sign his work with." Апеннинские контрабандисты прозвали Pивареса Оводом за его злой язык, и с тех пор он взял себе этот псевдоним.
"I know something about this gentleman," said Grassini, breaking in upon the conversation in his slow and stately manner; "and I cannot say that what I have heard is much to his credit. – Мне кое-что известно об этом субъекте, – как всегда, солидно и неторопливо вмешался в разговор Грассини, – и не могу сказать, чтобы то, что я о нем слышал, располагало в его пользу.
He undoubtedly possesses a certain showy, superficial cleverness, though I think his abilities have been exaggerated; and possibly he is not lacking in physical courage; but his reputation in Paris and Vienna is, I believe, very far from spotless. Овод несомненно наделен блестящим умом, но человек он поверхностный, и мне кажется – таланты его переоценили. Весьма вероятно, что у него нет недостатка в мужестве. Но его репутация в Париже и в Вене далеко не безупречна.
He appears to be a gentleman of--a--a--many adventures and unknown antecedents. Это человек, жизнь которого изобиловала сомнительными похождениями, человек, неизвестно откуда взявшийся.
It is said that he was picked up out of charity by Duprez's expedition somewhere in the wilds of tropical South America, in a state of inconceivable savagery and degradation. Говорят, что экспедиция Дюпре подобрала его из милости где-то в дебрях Южной Америки в ужасном состоянии, почти одичалого.
I believe he has never satisfactorily explained how he came to be in such a condition. Насколько мне известно, он никогда не мог объяснить, чем было вызвано такое падение.
As for the rising in the Apennines, I fear it is no 101 secret that persons of all characters took part in that unfortunate affair. А что касается событий в Апеннинах, то в этом неудачном восстании принимал участие всякий сброд – это ни для кого не секрет.
The men who were executed in Bologna are known to have been nothing but common malefactors; and the character of many who escaped will hardly bear description. Все знают, что казненные в Болонье были самыми настоящими преступниками. Да и нравственный облик многих из скрывшихся не поддается описанию.
Without doubt, SOME of the participators were men of high character----" Правда, некоторые из участников – люди весьма достойные.
"Some of them were the intimate friends of several persons in this room!" Riccardo interrupted, with an angry ring in his voice. "It's all very well to be particular and exclusive, Grassini; but these 'common malefactors' died for their belief, which is more than you or I have done as yet." – И находятся в тесной дружбе со многими из здесь присутствующих! – оборвал Грассини Pиккардо, и в его голосе прозвучали негодующие нотки. – Щепетильность и строгость весьма похвальные качества, но не следует забывать, Грассини, что эти «настоящие преступники» пожертвовали жизнью ради своих убеждений, а это побольше, чем сделали мы с вами.
"And another time when people tell you the stale gossip of Paris," added Galli, "you can tell them from me that they are mistaken about the Duprez expedition. – В следующий раз, – добавил Галли, – когда кто-нибудь будет передавать вам старые парижские сплетни, скажите ему от моего имени, что относительно экспедиции Дюпре они ошибаются.
I know Duprez's adjutant, Martel, personally, and have heard the whole story from him. Я лично знаком с помощником Дюпре, Мартелем, и слышал от него всю историю.
It's true that they found Rivarez stranded out there. Верно, что они нашли Pивареса в тех местах.
He had been taken prisoner in the war, fighting for the Argentine Republic, and had escaped. Он сражался за Аргентинскую республику[45], был взят в плен и бежал.
He was wandering about the country in various disguises, trying to get back to Buenos Ayres. Потом, переодетый, скитался по стране, пробираясь обратно в Буэнос-Айрес.
But the story of their taking him on out of charity is a pure fabrication. Версия, будто экспедиция подобрала его из милости, – чистейший вымысел.
Their interpreter had fallen ill and been obliged to turn back; and not one of the Frenchmen could speak the native languages; so they offered him the post, and he spent the whole three years with them, exploring the tributaries of the Amazon. Их переводчик заболел и должен был вернуться обратно, а сами французы не знали местных наречий. Pивареса взяли в переводчики, и он провел с экспедицией целых три года, исследуя притоки Амазонки.
Martel told me he believed they never would have got through the expedition at all if it had not been for Rivarez." По словам Мартеля, им никогда не удалось бы довести до конца свою работу, если бы не Pиварес.
"Whatever he may be," said Fabrizi; "there must be something remarkable about a man who could lay his 'come hither' on two old campaigners like Martel and Duprez as he seems to have done. – Кто бы он ни был, – вмешался Фабрицци, – но должно же быть что-то выдающееся в человеке, который сумел обворожить таких опытных людей, как Мартель и Дюпре.
What do you think, signora?" Как вы думаете, синьора?
"I know nothing about the matter; I was in England when the fugitives passed through Tuscany. – Я о нем ровно ничего не знаю. Я была в Англии, когда эти беглецы проезжали Тоскану.
But I should think that if the companions who were with a man on a three years' expedition in savage countries, and the comrades who were with him through an insurrection, think well of him, that is recommendation enough to counterbalance a good deal of boulevard gossip." Но если о Pиваресе отзываются с самой лучшей стороны те, кому пришлось в течение трех лет странствовать с ним, а также товарищи, участвовавшие в восстании, то этого, я думаю, вполне достаточно, чтобы не обращать внимания на бульварные сплетни.
"There is no question about the opinion his comrades had of him," said Riccardo. "From Muratori and Zambeccari down to the roughest mountaineers they were all devoted to him. – О его товарищах и говорить нечего, – сказал Pиккардо. – Pивареса обожали поголовно все от Муратори и Замбеккари до самых диких горцев.
Moreover, he is a personal friend of Orsini. Кроме того, он личный друг Орсини[46].
It's quite true, on the other hand, that there are endless cock-and-bull stories of a not very pleasant kind going about concerning him in Paris; but if a man doesn't want to make enemies he shouldn't become a political satirist." Правда, в Париже о нем рассказывают всякие небылицы, но ведь если человек не хочет иметь врагов, он не должен быть политическим сатириком.
"I'm not quite sure," interposed Lega; "but it seems to me that I saw him once when the refugees were here. Was he not hunchbacked, or crooked, or something of that kind?" – Я не совсем уверен, но, кажется, я видел его как-то, когда эти политические эмигранты были здесь, – сказал Лега. – Он ведь не то горбат, не то хромает.
The professor had opened a drawer in his writing-table and was turning over a heap of papers. Профессор выдвинул ящик письменного стола, достал кипу бумаг и стал их перелистывать.
"I think I have his police description somewhere here," he said. "You remember when they escaped and hid in the mountain passes their personal appearance was posted up everywhere, and that Cardinal--what's the scoundrel's name?-- Spinola, offered a reward for their heads." – У меня есть где-то полицейское описание его примет, – сказал он. – Вы помните, когда им удалось бежать и скрыться в горах, повсюду были разосланы их приметы, а кардинал… как же зовут этого негодяя?.. да, кардинал Спинола[47]! Так вот, он даже предлагал награду за их головы.
"There was a splendid story about Rivarez and that police paper, by the way. В связи с этим рассказывают одну очень интересную историю.
He put on a soldier's old uniform and tramped across country as a carabineer wounded in the discharge of his duty and trying to find his company. Pиварес надел старый солдатский мундир и бродил по стране под видом раненого карабинера, отыскивающего свою часть.
He actually got Spinola's search-party to give him a lift, and rode the whole day in one of their waggons, telling them harrowing stories of how he had been taken captive by the rebels and dragged off into their haunts in the mountains, and of the fearful tortures that he had suffered at their hands. Во время этих странствований он наткнулся на отряд, посланный Спинолой на его же розыски, и целый день ехал с солдатами в одной повозке и рассказывал душераздирающие истории о том, как бунтовщики взяли его в плен, затащили в свой притон в горах и подвергли ужасным пыткам.
They showed him the description paper, and he told them all the rubbish he could think of about 'the fiend they call the Gadfly.' Солдаты показали ему бумагу с описанием его примет, и он наговорил им всякого вздору о «дьяволе», которого прозвали Оводом.
Then at night, when they were asleep, he poured a bucketful of water into their powder and decamped, with his pockets full of provisions and ammunition------" Потом ночью, когда все улеглись спать, Pиварес вылил им в порох ведро воды и дал тягу, набив карманы провизией и патронами… А, вот, нашел! – сказал Фабрицци, оборвав свой рассказ. –
"Ah, here's the paper," Fabrizi broke in: "'Felice Rivarez, called: The Gadfly. «Феличе Pиварес, по прозвищу Овод.
Age, about 30; birthplace and parentage, unknown, probably South American; profession, journalist. Возраст – около тридцати лет. Место рождения неизвестно, но по некоторым данным – Южная Америка. Профессия – журналист.
Short; black hair; black beard; dark skin; eyes, blue; forehead, broad and square; nose, mouth, chin------' Yes, here it is: Небольшого роста. Волосы черные. Борода черная. Смуглый. Глаза синие. Лоб высокий. Нос, рот, подбородок…» Да, вот еще:
'Special marks: right foot lame; left arm twisted; two ringers missing on left hand; recent sabre-cut across face; stammers.' «Особые приметы: прихрамывает на правую ногу, левая рука скрючена, недостает двух пальцев. Шрам на лице. Заикается».
Then there's a note put: Затем добавлено:
'Very expert shot; care should be taken in arresting.'" «Очень искусный стрелок – при аресте следует соблюдать осторожность».
"It's an extraordinary thing that he can have managed to deceive the search-party with such a formidable list of identification marks." – Удивительная вещь! Как он их обманул с таким списком примет?
"It was nothing but sheer audacity that carried him through, of course. – Выручила его, несомненно, только смелость.
If it had once occurred to them to suspect him he would have been lost. Малейшее подозрение, и он бы погиб.
But the air of confiding innocence that he can put on when he chooses would bring a man through anything. Well, gentlemen, what do you think of the proposal? Ему удается выходить из любых положений благодаря умению принимать невинный, внушающий доверие вид… Ну, так вот, господа, что же вы обо всем этом думаете?
Rivarez seems to be pretty well known to several of the company. Оказывается, Pивареса многие из вас хорошо знают.
Shall we suggest to him that we should be glad of his help here or not?" Что ж, давайте напишем ему, что мы будем рады его помощи.
"I think," said Fabrizi, "that he might be sounded upon the subject, just to find out whether he would be inclined to think of the plan." – Сначала надо все-таки познакомить его с нашим планом, – заговорил Фабрицци, – и узнать, согласен ли он с ним.
"Oh, he'll be inclined, you may be sure, once it's a case of fighting the Jesuits; he is the most savage anti-clerical I ever met; in fact, he's rather rabid on the point." – Ну, поскольку речь идет о борьбе с иезуитами, Pиварес согласится. Я не знаю более непримиримого антиклерикала. В этом отношении он просто бешеный.
"Then will you write, Riccardo?" – Итак, вы напишете ему, Pиккардо?
"Certainly. – Конечно.
Let me see, where is he now? Сейчас припомню, где он теперь.
In Switzerland, I think. Кажется, в Швейцарии.
He's the most restless being; always flitting about. Удивительно непоседливое существо: вечно кочует.
But as for the pamphlet question----" Ну, а что касается памфлетов…
They plunged into a long and animated discussion. Вновь началась оживленная дискуссия.
When at last the company began to disperse Martini went up to the quiet young woman. Когда наконец все стали расходиться, Мартини подошел к синьоре Болле:
"I will see you home, Gemma." – Я провожу вас, Джемма.
"Thanks; I want to have a business talk with you." – Спасибо. Мне нужно переговорить с вами о делах.
"Anything wrong with the addresses?" he asked softly. – Опять что-нибудь с адресами? – спросил он вполголоса.
"Nothing serious; but I think it is time to make a few alterations. – Ничего серьезного. Но все-таки, мне кажется, надо что-то предпринять.
Two letters have been stopped in the post this week. На этой неделе на почте задержали два письма.
They were both quite unimportant, and it may have been accidental; but we cannot afford to have any risks. И то и другое совершенно невинные, да и задержка эта, может быть, простая случайность. Однако рисковать нельзя.
If once the police have begun to suspect any of our addresses, they must be changed immediately." Если полиция взяла под сомнение хоть один из наших адресов, их надо немедленно изменить.
"I will come in about that to-morrow. – Я приду к вам завтра.
I am not going to talk business with you to-night; you look tired." Не стоит сейчас говорить о делах – у вас усталый вид.
"I am not tired." – Я не устала.
"Then you are depressed again." – Так, стало быть, опять расстроены чем-нибудь?
"Oh, no; not particularly." – Нет, так, ничего особенного.