The Twelve Chairs — Двенадцать Стульев

Действие происходит в Советском Союзе в период НЭПа. Ипполит Воробьянинов, бывший представитель дворянства, узнает от своей умирающей тещи о том, что она во времена военного коммунизма спрятала бриллианты и другие драгоценности на сумму в 150 тыс. золотых рублей в один из двенадцати стульев работы мастера Гамбса.

Воробьянинов бросает работу делопроизводителя ЗАГСа и отправляется на поиски клада. В Старгороде он знакомится с молодым авантюристом, Остапом Бендером, который соглашается помочь тому в поисках сокровищ за шестьдесят процентов от всей суммы. Приключения начинаются…


Жанр: роман
Автор: Ильф и Петров
Язык оригинала: русский
Год написания: 1927-1928
Публикация: 1928









































Ilf and Petrov Илья Ильф, Евгений Петров
The Twelve Chairs ДВЕНАДЦАТЬ СТУЛЬЕВ
CHAPTER TWENTY-FOUR ГЛАВА 24
бегали сотрудники с пачками заметок. Кто-то искал секцию конфетчиков и, видно, долго искал, потому что спрашивал о ней совсем уже слабым голосом. У Асокина узнавали, как ближе пройти к выходу и куда можно сдать публикацию об утере документов. Молодой человек с громоздким портфелем несколько раз выпытывал, не имеет ли "милостивый государь" желания подписаться на Большую Советскую энциклопедию в дерматиновых переплетах. Словом, ему задавали все те вопросы, которые задают граждане, бегущие но коридором советского учреждения, встречному и поперечному. Асокин не отвечал. Сотрудники почуяли недоброе. По отделам пошли толки, нашедшие вскоре подтверждение. Асокин был отстранен от должности за непорядки в кассе. Позвонили Шахову. Шахов обрадовался. - А?! - кричал он в телефон. - Не в бровь, а в глаз! Ну, кланяйтесь "милостивому государю"!.. Что? Незначительная сумма? Это неважно. Важен принцип! Но приехать лично на место происшествия Шахов не смог. Под его пером трепетала очередная проблема - проблема самоубийства.
In the editorial offices of the large daily newspaper Lathe, located on the second floor of the House of the Peoples, material was hurriedly being got ready for the typesetters. Между тем редакция спешно пекла материал к сдаче в набор.
News items and articles were selected from the reserve (material which had been set up but not included in the previous number) and the number of lines occupied were counted up; then began the daily haggling for space. Выбирались из загона (материал набранный, но не вошедший в прошлый номер) заметки и статьи, подсчитывалось число занимаемых ими строк, и начиналась ежедневная торговля из-за места.
The newspaper was able to print forty-four hundred lines in all on its four pages. Всего газета на своих четырех страницах (полосах) могла вместить 4400 строк.
This had to include everything: cables, articles, social events, letters from correspondents, advertisements, one satirical sketch in verse and two in prose, cartoons, photographs, as well as special sections, such as theatre, sports, chess, the editorial, second editorial, reports from Soviet Party and trade-union organizations, serialized novels, features on life in the capital, subsidiary items under the title of "Snippets", popular-science articles, radio programmes, and other odds-and-ends. Сюда должно было войти все: телеграммы, статьи, хроника, письма рабкоров, объявления, один стихотворный фельетон и два в прозе, карикатуры, фотографии, специальные отделы: театр, спорт, шахматы, передовая и подпередовая, извещения советских, партийных и профессиональных организаций, печатающийся с продолжением роман, художественные оценки столичной жизни, мелочи под названием "крупинки", научно-популярные статьи, радио и различный случайный материал.
In all, about ten thousand lines of material from all sections was set up, hence the distribution of space was usually accompanied by dramatic scenes. Всего по отделам набиралось материалу тысяч на десять строк. Поэтому распределение места на полосах обычно сопровождалось драматическими сценами.
The first person to run to the editor was the chess correspondent, Maestro Sudeikin. Первым к секретарю редакции прибежал заведующий шахматным отделом маэстро Судейкин.
He posed a polite though bitter question. Он задал вежливый, но полный горечи вопрос:
"What? - Как?
No chess today?" Сегодня не будет шахмат?
"No room," replied the editor. "There's a long special feature. - Не вмещаются, - ответил секретарь, - подвал большой.
Three hundred lines." Триста строк.
"But today's Saturday. - Но ведь сегодня же суббота.
Readers are expecting the Sunday section. Читатель ждет воскресного отдела.
I have the answers to problems. I have a splendid study by Neunyvako, and I also have-" У меня ответы на задачи, у меня прелестный этюд Неунывако, у меня, наконец...
"All right, how much do you want?" - Хорошо. Сколько вы хотите?
"Not less than a hundred and fifty." - Не меньше ста пятидесяти.
"All right, if it's answers to problems, we'll give you sixty lines." - Хорошо. Раз есть ответы на задачи, дадим шестьдесят строк.
The maestro tried for another thirty so that at least the Neunyvako could go in (the wonderful Tartokover vs. Bogolyubov game had been lying about for a month), but was rebuffed. Маэстро пытался было вымолить еще строк тридцать хотя бы на этюд Неунывако (замечательная индийская партия Тартаковер-Боголюбов лежала у него уже больше месяца), но его оттеснили.
Persidsky, the reporter, arrived. Вошел Персицкий.
"Do you want some impressions of the Plenum?" he asked softly. - Нужно давать впечатления с пленума? - спросил он очень тихо.
"Of course," cried the editor. "It was held the day before yesterday, after all!" - Конечно! - закричал секретарь. - Ведь позавчера говорили.
"I have the Plenum," said Persidsky even more softly, "and two sketches, but they won't give me any room." - Пленум есть, - сказал Персицкий еще тише, - и две зарисовки, но они не дают мне места.
"Why won't they? - Как не дают?
Who did you talk to? С кем вы говорили?
Have they gone crazy?" Что они, посходили с ума?!
The editor hurried off to have an argument. Секретарь побежал ругаться.
He was followed by Persidsky, intriguing as he went; behind them both ran a member of the advertisement section. За ним, интригуя на ходу, следовал Персицкий, а еще позади бежали аяксы из отдела объявлений.
"We have the Sekarov fluid to go in," he cried gloomily. The office manager trailed along after them, dragging a chair he had bought at an auction for the editor. - У нас секаровская жидкость! - кричали они грустными голосами.
"The fluid can go in on Thursday. - Жидкость завтра.
Today we're printing our supplements!" Сегодня публикуем наши приложения!
"You won't make much from free advertisements, and the fluid has been paid for." - Много вы будете иметь с ваших бесплатных объявлений, а за жидкость уже получены деньги.
"Very well, we'll clear up the matter in the night editor's office. - Хорошо, в ночной выясним.
Give the advertisements to Pasha. Сдайте объявление Паше.
He's just going over there." Она сейчас как раз едет в ночную.
The editor sat down to read the editorial. Секретарь сел читать передовую.
He was immediately interrupted from that entertaining occupation. Его сейчас же оторвали от этого увлекательного занятия.
Next to arrive was the artist. Пришел художник.
"Aha!" said the editor, "very good! - Ага, - сказал секретарь, - очень хорошо.
I have a subject for a cartoon in view of the latest cable from Germany." Есть тема для карикатуры, в связи с последними телеграммами из Германии.
"What about this?" said the artist. '"The Steel Helmet and the General Situation in Germany'?" - Я думаю так, - проговорил художник, - "Стальной шлем" и общее положение Германии...
"All right, you work something out and then show it to me." - Хорошо. Так вы как-нибудь скомбинируйте, а потом мне покажите.
The artist went back to his department. Художник пошел комбинировать в свой отдел.
He took a square of drawing-paper and made a pencil sketch of an emaciated dog. Он взял квадратик ватманской бумаги и набросал карандашом худого пса.
On the dog's head he drew a German helmet with a spike. На псиную голову он надел германскую каску с пикой.
Then he turned to the wording. А затем взялся делать надписи.
On the animal's body he printed the word На туловище животного он написал печатными буквами слово
'Germany', then he printed 'Danzig Corridor' on its curly tail, 'Dreams of Revenge' on its jaw, 'Dawes Plan' on its collar, and 'Stresemann' on its protruding tongue. "Германия", на витом хвосте - "Данцигский коридор", на челюсти - "Мечты о реванше", на ошейнике - "План Дауэса" и на высунутом языке - "Штреземан".
In front of the dog the artist drew a picture of Poincare holding a piece of meat in his hand. Перед собакой художник поставил Пуанкаре, державшего в руке кусок мяса.
He thought of something to write on the piece of meat, but the meat was too small and the word would not fit. На мясе художник замыслил тоже сделать надпись, но кусок был мал и надпись на нем не помещалась.
Anyone less quick-witted than a cartoonist would have lost his head, but, without a second thought, the artist drew a shape like a label of the kind found on necks of bottles near the piece of meat and wrote Человек, менее сообразительный, чем газетный карикатурист, растерялся бы, но художник, не задумываясь, пририсовал к мясу подобие привязанного к шейке бутылки рецепта и уже на нем написал крохотными буковками:
'French Guarantees of Security' in tiny letters inside it. "Французские предложения о гарантиях безопасности".
So that Poincare should not be confused with any other French statesman, he wrote the word 'Poincare' on his stomach. Чтобы Пуанкаре не смешали с каким-либо другим государственным деятелем, художник на животе премьера написал - "Пуанкаре".
The drawing was ready. Набросок был готов.
The desks of the art department were covered with foreign magazines, large-size pairs of scissors, bottles of India ink and whiting. На столах художественного отдела лежали иностранные журналы, большие ножницы, баночки с тушью и белилами.
Bits of photographs-a shoulder, a pair of legs, and a section of countryside-lay about on the floor. На полу валялись обрезки фотографий - чье-то плечо, чьи-то ноги и кусочки пейзажа.
There were five artists who scraped the photographs with Gillette razor blades to brighten them up; they also improved the contrast by touching them up with India ink and whiting, and wrote their names and the size (3? squares, 2 columns, and so on) on the reverse side, since these directions are required in zincography. Человек пять художников скребли фотографии бритвенными ножичками "жиллет", подсветляя их, придавали снимкам резкость, подкрашивая их тушью и белилами, и ставили на обороте подпись и размер - 3 3/4 квадрата, 2 колонки, указания, потребные для цинкографии.
There was a foreign delegation sitting in the chief editor's office. В комнате редактора сидела иностранная делегация.
The office interpreter looked into the speaker's face and, turning to the chief editor, said: Редакционный переводчик смотрел в лицо говорящего иностранца и, обращаясь к редактору, говорил:
"Comrade Arnaud would like to know .. ." - Товарищ Арно желает узнать...
They were discussing the running of a Soviet newspaper. Шел разговор о структуре советской газеты.
While the interpreter was explaining to the chief editor what Comrade Arnaud wanted to know, Arnaud, in velvet plus fours, and all the other foreigners looked curiously at a red pen with a No. 86 nib which was leaning against the wall in the corner. Пока переводчик объяснял редактору, что желал бы узнать товарищ Арно, сам товарищ Арно, в бархатных велосипедных брюках, и все остальные иностранцы с любопытством смотрели на красную ручку с пером № 86, которая была прислонена к углу комнаты.
The nib almost touched the ceiling and the holder was as wide as an average man's body at the thickest part. Перо почти касалось потолка, а ручка в своей широкой части была толщиною в туловище среднего человека.
It was quite possible to write with it; the nib was a real one although it was actually bigger than a large pike. Этой ручкой можно было бы писать - перо было самое настоящее, хотя превосходило по величине большую щуку.
"Hohoho! " laughed the foreigners. "Kolossal! " The pen had been presented to the editorial office by a correspondents' congress. - Ого-го! - смеялись иностранцы. - Колоссалль! Это перо было поднесено редакции съездом рабкоров.
Sitting on Vorobyaninov's chair, the chief editor smiled and, nodding first towards the pen and then at his guests, happily explained things to them. Редактор, сидя на воробьяниновском стуле, улыбался и, быстро кивая головой то на ручку, то на гостей, весело объяснял.
The clamour in the offices continued. Крик в секретариате продолжался.
Persidsky brought in an article by Semashko and the editor promptly deleted the chess section from the third page. Проворный Персицкий принес статью Семашко, и секретарь срочно вычеркивал из макета третьей полосы шахматный отдел.
Maestro Sudeikin no longer battled for Neunyvako's wonderful study; he was only concerned about saving the solutions. Маэстро Судейкин уже не боролся за прелестный этюд Неунывако. Он тщился сохранить хотя бы решения задач.
After a struggle more tense than his match with Lasker at the San Sebastian tournament, he won a place at the expense of Life-and-the-Law. После борьбы, более напряженной, чем борьба его с Капабланкой на Сан-Себастианском турнире, маэстро отвоевал себе местечко за счет "Суда и быта".
Semashko was sent to the compositors. Семашко послали в набор.
The editor buried himself once more in the editorial. Секретарь снова углубился в передовую.
He had decided to read it at all costs, just for the sporting interest. Прочесть ее секретарь решил во что бы то ни стало, из чисто спортивного интереса, - он не мог взяться за нее в течение двух часов.
He had just reached the bit that said ". . . but the contents of the pact are such that, if the League of Nations registers it, we will have to admit that . . ." when Life-and-the-Law, a hairy man, came up to him. Когда он дошел до места: "...Однако содержание последнего пакта таково, что если Лига Наций зарегистрирует его, то придется признать, что...", к нему подошел "Суд и быт", волосатый мужчина.
The editor continued reading, avoiding the eyes of Life-and-the-Law, and making unnecessary notes on the editorial. Секретарь продолжал читать, нарочно не глядя в сторону "Суда и быта" и делая в передовой ненужные пометки.
Life-and-the-Law went around to the other side of him and said in a hurt voice: "Суд и быт" зашел с другой стороны стола и сказал обидчиво:
"I don't understand." - Я не понимаю.
"Uhunh," said the editor, trying to play for time. "What's the matter?" - Ну-ну, - пробормотал секретарь, стараясь оттянуть время, - в чем дело?
"The matter is that on Wednesday there was no Life-and-the-Law, on Friday there was no Life-and-the-Law, on Thursday you carried only a case of alimony which you had in reserve, and on Saturday you're leaving out a trial which has been written up for some time in all other papers. It's only us who-" - Дело в том, что в среду "Суда и быта" не было, в пятницу "Суда и быта" не было, в четверг поместили из загона только алиментное дело, а в субботу снимают процесс, о котором давно пишут во всех газетах, и только мы...
"Which other papers?" cried the editor. "I haven't seen it." - Где пишут? - закричал секретарь. - Я не читал.
"It will appear again tomorrow and we'll be too late." - Завтра всюду появится, а мы опять опоздаем.
"But when you were asked to report the Chubarov case, what did you write? - А когда вам поручили чубаровское дело, вы что писали?
It was impossible to get a line out of you. Строки от вас нельзя было получить.
I know. Я знаю.
You were reporting the case for an evening paper." Вы писали о чубаровцах в вечерку.
"How do you know?" - Откуда это вы знаете?
"I know. - Знаю.
I was told." Говорили.
"In that case I know who told you. - В таком случае я знаю, кто вам говорил.
It was Persidsky. The same Persidsky who blatantly uses the editorial-office services to send material to Leningrad." Вам говорил Персицкий, тот Персицкий, который на глазах у всей Москвы пользуется аппаратом редакции, чтобы давать материал в Ленинград.
"Pasha," said the editor quietly, "fetch Persidsky." - Паша! - сказал секретарь тихо. - Позовите Персицкого.
Life-and-the-Law sat indifferently on the window ledge. "Суд и быт" индифферентно сидел на подоконнике.
In the garden behind him birds and young skittle players could be seen busily moving about. Позади него виднелся сад, в котором возились птицы и городошники.
They litigated for some time. The editor ended the hearing with a smart move: he deleted the chess and replaced it with Life-and-the-Law. Тяжбу "Суда и быта" с Персицким, Персицкого с редакцией и редакции с "Судом и бытом" разбирали долго. Пришли сотрудники из разных отделов и образовали кружок. Теперь велась дуэль непосредственно между "Судом и бытом" и Персицким. Когда конфликт стал чрезмерно острым, секретарь прекратил его ловким приемом: выкинул шахматы и вместо них поставил реабилитировавшийся "Суд и быт".
Persidsky was given a warning. Персицкому было сделано предупреждение.
It was five o'clock, the busiest time for the office. Наступило самое горячее редакционное время - пять часов.
Smoke curled above the over-heated typewriters. Над разогревшимися пишущими машинками курился дымок.
The reporters dictated in voices harshened by haste. Сотрудники диктовали противными от спешки голосами.
The senior typist shouted at the rascals who slipped in their material unobserved and out of turn. Старшая машинистка кричала на негодяев, незаметно подкидывавших свои материалы вне очереди.
Down the corridor came the office poet. По коридору ходил редакционный поэт в стиле: Слушай, земля, Просыпаются реки, Из шахт, От пашен, Станков, От каждой Маленькой Библиотеки Стоустый слышится рев...
He was courting a typist, whose modest hips unleashed his poetic emotions. Он ухаживал за машинисткой, скромные бедра которой развязывали его поэтические чувства.
He used to lead her to the end of the corridor by the window and murmur words of love to her, to which she usually replied: Он уводил ее в конец коридора и у окна, между месткомом и женской уборной, говорил слова любви, на которые девушка отвечала:
"I'm working overtime today and I'm very busy." - У меня сегодня сверхурочная работа, и я очень занята.
That meant she loved another. Это значило, что она любит другого. Тогда поэт уходил домой и писал стихи для души. Меня манит твой взгляд туманный, Кавказ сияет предо мной. Твой рот, твой стан благоуханный... О я, погубленный тобой...
The poet got in everyone's way and asked all his friends the same favour with monotonous regularity. Поэт путался под ногами и ко всем знакомым обращался с поразительно однообразной просьбой:
"Let me have ten kopeks for the tram." - Дайте десять копеек на трамвай.
He sauntered into the local correspondents' room in search of the sum. За этой суммой он забрел в отдел рабкоров.
Wandering about between the desks at which the readers were working, and fingering the piles of despatches, he renewed his efforts. Потолкавшись среди столов, за которыми работали читчики, и потрогав руками кипы корреспонденций, поэт возобновил свои попытки.
The readers, the most hardboiled people in the office (they were made that way by the need to read through a hundred letters a day, scrawled by hands which were more used to axes, paint-brushes and wheelbarrows than a pen), were silent. Читчики, самые суровые в редакции люди (их сделала такими необходимость прочитывать по сто писем в день, вычерченных руками, знакомыми больше с топором, малярной кистью или тачкой, нежели с пером), - молчали.
The poet visited the despatch office and finally migrated to the clerical section. Поэт побывал в экспедиции и в конце концов перекочевал в контору.
But besides not getting the ten kopeks, he was buttonholed by Avdotyev, a member of the Young Communist League, who proposed that the poet should join the Automobile Club. Но там он не только не получил восьми копеек, а даже подвергся нападению со стороны комсомольца Авдотьева. Поэту было предложено вступить в кружок автомобилистов. Предполагалось собрать деньги, купить старый автомобиль с "кладбища", отремонтировать его под руководством редакционного шофера и затем основательно, на практике изучить автомобильное дело.
The poet's enamoured soul was enveloped in a cloud of petrol fumes. Влюбленную душу поэта заволокло парами бензина.
He took two paces to the side, changed into third gear, and disappeared from sight. Он сделал два шага в сторону и, взяв третью скорость, скрылся с глаз.
Avdotyev was not a bit discouraged. Авдотьев нисколько не был обескуражен.
He believed in the triumph of the car idea. Он верил в торжество автомобильной идеи.
In the editor's room he carried on the struggle, on the sly, which also prevented the editor from finishing the editorial. В секретариате он повел борьбу тихой сапой. Это и помешало секретарю докончить чтение передовой статьи.
"Listen, Alexander Josifovich, wait a moment, it's a serious matter," said Avdotyev, sitting down on the editor's desk. "We've formed an automobile club. - Слушай, Александр Иосифович. Ты подожди, дело серьезное, - сказал Авдотьев, садясь на секретарский стол, - у нас образовался автомобильный клуб. Автомобиля еще нет, но мы хотим его купить.
Would the editorial office give us a loan of five hundred roubles for eight months?" Редакция не даст нам взаймы рублей пятьсот на восемь месяцев?
"Like hell it would." - Можешь не сомневаться.
"Why? - Что?
Do you think it's a dead duck?" Ты думаешь, мертвое дело?
"I don't think, I know. - Не думаю, а знаю.
How many members are there?" Сколько уже у вас в кружке членов?
"A large number already." - Уже очень много.
For the moment the club only consisted of the organizer, but Avdotyev did not enlarge on this. Кружок пока что состоял из одного организатора, но Авдотьев не распространялся об этом.
"For five hundred roubles we can buy a car at the 'graveyard'. - За пятьсот рублей мы покупаем на "кладбище" машину.
Yegorov has already picked one out there. Егоров уже высмотрел.
He says the repairs won't come to more than five hundred. Ремонт, он говорит, будет стоить не больше пятисот.
That's a thousand altogether. Всего тысяча.
So I thought of recruiting twenty people, each of whom will give fifty. Вот я и думаю набрать двадцать человек, по полсотни на каждого.
Anyway, it'll be fun. Зато будет замечательно.
We'll learn to drive. Научимся управлять машиной.
Yegorov will be the instructor and in three months' time, by August, we'll all be able to drive. We'll have a car and each one in turn can go where he likes." Егоров будет шефом. И через три месяца, к августу, мы все умеем ездить, есть машина, и каждый по очереди едет куда ему угодно. Можно даже будет целое путешествие совершить!.. Да ты не кривись. Дело совершенно реальное.
"What about the five hundred for the purchase?" - А пятьсот рублей на покупку?
"The mutual-assistance fund will provide that on interest. - Даст касса взаимопомощи под проценты.
We'll pay it off. Выплатим.
So I'll put you down, shall I?" Так что ж, записывать тебя?
But the editor was rather bald, hard-worked, and enslaved by his family and apartment, liked to have a rest after dinner on the settee, and read Pravda before going to sleep. Но секретарь был уже лысоват, много работал, находился во власти семьи и квартиры, любил полежать после обеда на диване и почитать перед сном "Правду".
He thought for a moment and then declined. Он подумал и отказался. - Ты! - сказал Авдотьев. - Старик! Я тебе покажу марку... Посмотришь, как мы с ребятами будем разъезжать в машине у тебя под окнами. Нарочно гудеть будем, чтобы не дать тебе заснуть!
Avdotyev approached each desk in turn and repeated his fiery speech. Авдотьев подходил к каждому столу и повторял свои зажигательные речи.
His words had a dubious effect on the old men, which meant for him anyone above the age of twenty. В стариках, которыми он считал всех сотрудников старше двадцати лет, его слова вызывали сомнительный эффект.
They snapped at him, excusing themselves by saying they were already friends of children and regularly paid twenty kopeks a year for the benefit of the poor mites. Они кисло отбрехивались, напирая на то, что они уже друзья детей и регулярно платят двадцать копеек в год на благое дело помощи бедным крошкам.
They would like to join, but. . . Они, собственно, согласились бы вступить в новый клуб, но...
"But what?" cried Avdotyev. "Supposing we had a car today? - Что "но"? - кричал Авдотьев. - Если бы автомобиль был сегодня?
Yes, supposing we put down a blue six-cylinder Packard in front of you for fifteen kopeks a year, with petrol and oil paid for by the government?" Да? Если бы вам положить на стол синий шестицилиндровый "Паккард" за пятнадцать копеек в год, а бензин и смазочные материалы за счет правительства?!
"Go away," said the old men. "It's the last call, you're preventing us from working." - Иди, иди! - говорили "старички". - Сейчас последний посыл, мешаешь работать.
The car idea was fading and beginning to give off fumes when a champion of the new enterprise was finally found. Казалось, предприятие Авдотьева терпело полное фиаско. Автомобильная идея гасла и начинала чадить. Наконец нашелся пионер нового предприятия.
Persidsky jumped back from the telephone with a crash and, having listened to Avdotyev, said: Персицкий с грохотом отскочил от телефона, выслушал Авдотьева и сказал: - Верное дело. Записываюсь. У тебя уже сколько народу? Персицкому Авдотьев не стал врать.
"You're tackling it the wrong way. Give me the sheet. - Ты не так подходишь, - сказал Персицкий, - дай лист.
Let's begin at the beginning." Начнем сначала.
Accompanied by Avdotyev, Persidsky began a new round. И Персицкий вместе с Авдотьевым начали новый обход.
"You, you old mattress," he said to a blue-eyed boy, "you don't even have to give any money. - Ты, старый матрац, - говорил Персицкий голубоглазому юноше, - на это даже денег не нужно давать.
You have bonds from '27, don't you? У тебя есть заем двадцать седьмого года?
For how much? На сколько?
For five hundred? На пятьдесят?
All the better. Тем лучше.
You hand over the bonds to the club. Ты даешь эти облигации в наш клуб.
The capital comes from the bonds. Из облигаций составляется капитал.
By August we will have cashed all the bonds and bought the car." К августу мы сможем реализовать все облигации и купить автомобиль?
"What happens if my bond wins a prize?" asked the boy defiantly. - А если моя облигация выиграет? - защищался юноша.
"How much do you expect to win?" - А сколько ты хочешь выиграть?
"Fifty thousand." - Пятьдесят тысяч.
"We'll buy cars with the money. - На эти пятьдесят тысяч будут куплены автомобили.
And the same thing if I win. И если я выиграю - тоже.
And the same if Avdotyev wins. И если Авдотьев - тоже.
In other words, no matter whose bonds win, the money will be spent on cars. Словом, чья бы облигация ни выиграла, - деньги идут на машины.
Do you understand now? Теперь ты понял?
You crank! Чудак!
You'll drive along the Georgian Military Highway in your own car. На собственной машине поедешь по Военно-Грузинской дороге!
Mountains, you idiot! Горы! Дурак!..
And Life-and-the-Law, social events, accidents, and the young lady -you know, the one who does the films-will all go zooming along behind you in their own cars as well. А позади тебя на собственных машинах "Суд и быт" катит, хроника, отдел происшествий и эта дамочка, знаешь, которая дает кино!..
Well? Ну?
Well? Ну?
You'll be courting!" Ухаживать будешь!..
In the depths of his heart no bond-holder believes in the possibility of a win. Каждый держатель облигации в глубине души не верит в возможность выигрыша.
At the same time he is jealous of his neighbours' and friends' bonds. Зато он очень ревниво относится к облигациям своих соседей и знакомых.
He is dead scared that they will win and that he, the eternal loser, will be left out in the cold. Он пуще огня боится того, что выиграют они, а он, всегдашний неудачник, снова останется на бобах.
Hence the hope of a win on the part of an office colleague drew the bond-holders into the new club. Поэтому надежды на выигрыш соседа по редакции неотвратимо толкали держателей облигаций в лоно нового клуба.
The only disturbing thought was that none of their bonds would win. Смущало только опасение, что ни одна облигация не выиграет.
That seemed rather unlikely, though, and, furthermore, the Automobile Club had nothing to lose, since one car from the graveyard was guaranteed by the capital earned from the bonds. Но это почему-то казалось маловероятным, и, кроме того, автомобильный клуб ничего не терял: одна машина с "кладбища" была гарантирована на составленный из облигаций капитал.
In five minutes twenty people had been recruited. Двадцать человек набралось за пять минут.
As soon as it was all over, the editor arrived, having heard about the club's alluring prospects. Когда дело было увенчано, пришел секретарь, прослышавший о заманчивых перспективах автомобильного клуба.
"Well, fellows," he said, "why shouldn't I put my name down on the list?" - А что, ребятки, - сказал он, - не записаться ли также и мне?
"Why not, old man," replied Avdotyev, "only not on our list. - Запишись, старик, отчего же, - ответил Авдотьев, - только не к нам.
We have a full complement and no new members are being admitted for the next five years. У нас уже, к сожалению, полный комплект, и прием новых членов прекращен до 1929 года.
You'd do better to enrol yourself as a friend of children. А запишись ты лучше в друзья детей.
It's cheap and sure. Дешево и спокойно.
Twenty kopeks a year and no need to drive anywhere." Двадцать копеек в год, и ехать никуда не нужно.
The editor looked sheepish, remembered that he was indeed on the old side, sighed, and went back to finish reading the entertaining editorial. Секретарь помялся, вспомнил, что он и впрямь уже староват, вздохнул и пошел дочитывать увлекательную передовую.
He was stopped in the corridor by a good-looking man with a Circassian face. "Say, Comrade, where's the editorial office of the Lathe!" - Скажите, товарищ, - остановил его в коридоре красавец с черкесским лицом, - где здесь редакция газеты "Станок"?
It was the smooth operator. Это был великий комбинатор.

Читайте также: