The Twelve Chairs — Двенадцать Стульев

Стандартный

Действие происходит в Советском Союзе в период НЭПа. Ипполит Воробьянинов, бывший представитель дворянства, узнает от своей умирающей тещи о том, что она во времена военного коммунизма спрятала бриллианты и другие драгоценности на сумму в 150 тыс. золотых рублей в один из двенадцати стульев работы мастера Гамбса.

Воробьянинов бросает работу делопроизводителя ЗАГСа и отправляется на поиски клада. В Старгороде он знакомится с молодым авантюристом, Остапом Бендером, который соглашается помочь тому в поисках сокровищ за шестьдесят процентов от всей суммы. Приключения начинаются…


Жанр: роман
Автор: Ильф и Петров
Язык оригинала: русский
Год написания: 1927-1928
Публикация: 1928









































Ilf and Petrov Илья Ильф, Евгений Петров
The Twelve Chairs ДВЕНАДЦАТЬ СТУЛЬЕВ
Part I Часть первая
THE LION OF STARGOROD "Старгородский лев"
CHAPTER ONE ГЛАВА ПЕРВАЯ Глава I
BEZENCHUK AND THE NYMPHS Безенчук и нимфы
There were so many hairdressing establishments and funeral homes in the regional centre of N. that the inhabitants seemed to be born merely in order to have a shave, get their hair cut, freshen up their heads with toilet water and then die. В уездном городе N было так много парикмахерских заведений и бюро похоронных процессий, что, казалось, жители города рождаются лишь затем, чтобы побриться, остричься, освежить голову вежеталем и сразу же умереть.
In actual fact, people came into the world, shaved, and died rather rarely in the regional centre of N. А на самом деле в уездном городе N люди рождались, брились и умирали довольно редко.
Life in N. was extremely quiet. Жизнь города была тишайшей.
The spring evenings were delightful, the mud glistened like anthracite in the light of the moon, and all the young men of the town were so much in love with the secretary of the communal-service workers' local committee that she found difficulty in collecting their subscriptions. Весенние вечера были упоительны, грязь под луною сверкала, как антрацит, и вся молодежь города до такой степени была влюблена в секретаршу месткома коммунальников, что это просто мешало ей собирать членские взносы.
Matters of life and death did not worry Ippolit Matveyevich Vorobyaninov, although by the nature of his work he dealt with them from nine till five every day, with a half-hour break for lunch. Вопросы любви и смерти не волновали Ипполита Матвеевича Воробьянинова, хотя этими вопросами, по роду своей службы, он ведал с 9 утра до 5 вечера ежедневно, с получасовым перерывом для завтрака.
Each morning, having drunk his ration of hot milk brought to him by Claudia Ivanovna in a streaky frosted-glass tumbler, he left the dingy little house and went outside into the vast street bathed in weird spring sunlight; it was called Comrade Gubernsky Street. По утрам, выпив из причудливого (морозного с жилкой) стакана свою порцию горячего молока, поданного Клавдией Ивановной, он выходил из полутемного домика на просторную, полную диковинного весеннего света улицу "Им. тов. Губернского".
It was the nicest kind of street you can find in regional centres. Это была приятнейшая из улиц, какие встречаются в уездных городах.
On the left you could see the coffins of the Nymph Funeral Home glittering with silver through undulating green-glass panes. По левую руку, за волнистыми зеленоватыми стеклами, серебрились гроба похоронного бюро "Нимфа".
On the right, the dusty, plain oak coffins of Bezenchuk, the undertaker, reclined sadly behind small windows from which the putty was peeling off. Справа, за маленькими, с обвалившейся замазкой окнами, угрюмо возлежали дубовые, пыльные и скучные гроба, гробовых дел мастера Безенчука.
Further up, Далее
"Master Barber Pierre and Constantine" promised customers a "manicure" and "home curlings". "Цирульный мастер Пьер и Константин" обещал своим потребителям "холю ногтей" и "ондулясион на дому".
Still further on was a hotel with a hairdresser's, and beyond it a large open space in which a straw-coloured calf stood tenderly licking the rusty sign propped up against a solitary gateway. Еще дальше расположилась гостиница с парикмахерской, а за нею, на большом пустыре, стоял палевый теленок и нежно лизал поржавевшую, прислоненную (как табличка у подножия пальмы в ботаническом саду) к одиноко торчащим воротам вывеску:
The sign read: Do-Us-the-Honour Funeral Home. "Погребальная контора "Милости просим".
Although there were many funeral homes, their clientele was not wealthy. Хотя похоронных депо было множество, но клиентура у них была небольшая.
The Do-Us-the-Honour had gone broke three years before Ippolit Matveyevich settled in the town of N., while Bezenchuk drank like a fish and had once tried to pawn his best sample coffin. "Милости просим" лопнуло еще за три года до того, как Ипполит Матвеевич осел в городе N, а мастер Безенчук пил горькую и даже однажды пытался заложить в ломбарде свой лучший выставочный гроб.
People rarely died in the town of N. Ippolit Matveyevich knew this better than anyone because he worked in the registry office, where he was in charge of the registration of deaths and marriages. Люди в городе N умирали редко, и Ипполит Матвеевич знал это лучше кого бы то ни было, потому что служил в загсе, где ведал столом регистрации смертей и браков.
The desk at which Ippolit Matveyevich worked resembled an ancient gravestone. Стол, за которым работал Ипполит Матвеевич, походил на старую надгробную плиту.
The left-hand corner had been eaten away by rats. Левый уголок его был уничтожен крысами.
Its wobbly legs quivered under the weight of bulging tobacco-coloured files of notes, which could provide any required information on the origins of the town inhabitants and the family trees that had grown up in the barren regional soil. Хилые его ножки тряслись под тяжестью пухлых папок табачного цвета с записями, из которых можно было почерпнуть все сведения о родословных жителей города N и о генеалогических (или, как шутливо говаривал Ипполит Матвеевич, гинекологических) древах, произросших на скудной уездной почве.
On Friday, April 15, 1927, Ippolit Matveyevich woke up as usual at half past seven and immediately slipped on to his nose an old-fashioned pince-nez with a gold nosepiece. В пятницу 15 апреля 1927 года Ипполит Матвеевич, как обычно, проснулся в половине восьмого и сразу же просунул нос в старомодное пенсне с золотой дужкой.
He did not wear glasses. Очков он не носил.
At one time, deciding that it was not hygienic to wear pince-nez, he went to the optician and bought himself a pair of frameless spectacles with gold-plated sidepieces. Однажды, решив, что носить пенсне негигиенично, Ипполит Матвеевич направился к оптику и купил очки без оправы, с позолоченными оглоблями.
He liked the spectacles from the very first, but his wife (this was shortly before she died) found that they made him look the spitting image of Milyukov, and he gave them to the man who cleaned the yard. Очки с первого раза ему понравились, но жена (это было незадолго до ее смерти) нашла, что в очках он вылитый Милюков, и он отдал очки дворнику.
Although he was not shortsighted, the fellow grew accustomed to the glasses and enjoyed wearing them. Дворник, хотя и не был близорук, к очкам привык и носил их с удовольствием.
"Bonjour!" sang Ippolit Matveyevich to himself as he lowered his legs from the bed. - Бонжур! - пропел Ипполит Матвеевич самому себе, спуская ноги с постели.
"Bonjour" showed that he had woken up in a. good humour. "Бонжур" указывало на то, что Ипполит Матвеевич проснулся в добром расположении.
If he said "Guten Morgen" on awakening, it usually meant that his liver was playing tricks, that it was no joke being fifty-two, and that the weather was damp at the time. Сказанное при пробуждении "гут морген" обычно значило, что печень пошаливает, что 52 года - не шутка и что погода нынче сырая.
Ippolit Matveyevich thrust his legs into pre-revolutionary trousers, tied the ribbons around his ankles, and pulled on short, soft-leather boots with narrow, square toes. Ипполит Матвеевич сунул сухощавые ноги в довоенные штучные брюки, завязал их у щиколотки тесемками и погрузился в короткие мягкие сапоги с узкими квадратными носами и низкими подборами.
Five minutes later he was neatly arrayed in a yellow waistcoat decorated with small silver stars and a lustrous silk jacket that reflected the colours of the rainbow as it caught the light. Через пять минут на Ипполите Матвеевиче красовался лунный жилет, усыпанный мелкой серебряной звездой, и переливчатый люстриновый пиджачок.
Wiping away the drops of water still clinging to his grey hairs after his ablutions, Ippolit Matveyevich fiercely wiggled his moustache, hesitantly felt his bristly chin, gave his close-cropped silvery hair a brush and, then, smiling politely, went toward his mother-in-law, Claudia Ivanovna, who had just come into the room. Смахнув с седых (волосок к волоску) усов оставшиеся после умывания росинки, Ипполит Матвеевич зверски пошевелил усами, в нерешительности попробовал шероховатый подбородок, провел щеткой по коротко остриженным алюминиевым волосам пять раз левой и восемь раз правой рукой ото лба к затылку и, учтиво улыбаясь, двинулся навстречу входившей в комнату теще - Клавдии Ивановне.
"Eppole-et," she thundered, "I had a bad dream last night." - Эпполе-эт, - прогремела она, - сегодня я видела дурной сон.
The word "dream" was pronounced with a French "r". Слово "сон" было произнесено с французским прононсом.
Ippolit Matveyevich looked his mother-in-law up and down. Ипполит Матвеевич поглядел на тещу сверху вниз.
He was six feet two inches tall, and from that height it was easy for him to look down on his mother-in-law with a certain contempt. Его рост доходил до 185 сантиметров. С такой высоты ему легко и удобно было относиться к теще Клавдии Ивановне с некоторым пренебрежением.
Claudia Ivanovna continued: Клавдия Ивановна продолжала:
"I dreamed of the deceased Marie with her hair down, and wearing a golden sash." - Я видела покойную Мари с распущенными волосами и в золотом кушаке.
The iron lamp with its chain and dusty glass toys all vibrated at the rumble of Claudia Ivanovna's voice. От пушечных звуков голоса Клавдии Ивановны дрожала чугунная лампа с ядром, дробью и пыльными стеклянными цацками.
"I am very disturbed. - Я очень встревожена!
I fear something may happen." Боюсь, не случилось бы чего!
These last words were uttered with such force that the square of bristling hair on Ippolit Matveyevich's head moved in different directions. Последние слова были произнесены с такой силой, что каре волос на голове Ипполита Матвеевича колыхнулось в разные стороны.
He wrinkled up his face and said slowly: Он сморщил лицо и раздельно сказал:
"Nothing's going to happen, Maman. - Ничего не будет, маман.
Have you paid the water rates?" За воду вы уже вносили?
It appeared that she had not. Оказывается, что не вносили.
Nor had the galoshes been washed. Калоши тоже не были помыты.
Ippolit Matveyevich disliked his mother-in-law. Ипполит Матвеевич не любил свою тещу.
Claudia Ivanovna was stupid, and her advanced age gave little hope of any improvement. Клавдия Ивановна была глупа, и ее преклонный возраст не позволял надеяться на то, что она когда-нибудь поумнеет.
She was stingy in the extreme, and it was only Ippolit Matveyevich's poverty which prevented her giving rein to this passion. Скупа она была до чрезвычайности, и только бедность Ипполита Матвеевича не давала развернуться этому захватывающему чувству.
Her voice was so strong and fruity that it might well have been envied by Richard the Lionheart, at whose shout, as is well known, horses used to kneel. Голос у нее был такой силы и густоты, что ему позавидовал бы Ричард Львиное Сердце.
Furthermore, and this was the worst thing of all about her, she had dreams. И, кроме того, что было самым ужасным, Клавдия Ивановна видела сны.
She was always having dreams. Она видела их всегда.
She dreamed of girls in sashes, horses trimmed with the yellow braid worn by dragoons, caretakers playing harps, angels in watchmen's fur coats who went for walks at night carrying clappers, and knitting-needles which hopped around the room by themselves making a distressing tinkle. Ей снились девушки в кушаках и без них, лошади, обшитые желтым драгунским кантом, дворники, играющие на арфах, архангелы в сторожевых тулупах, прогуливающиеся по ночам с колотушками в руках, и вязальные спицы, которые сами собой прыгали по комнате, производя огорчительный звон.
An empty-headed woman was Claudia Ivanovna. Пустая старуха была Клавдия Ивановна.
In addition to everything else, her upper lip was covered by a moustache, each side of which resembled a shaving brush. Вдобавок ко всему под носом у нее росли усы, и каждый ус был похож на кисточку для бритья.
Ippolit Matveyevich left the house in rather an irritable mood. Ипполит Матвеевич, слегка раздраженный, вышел из дому.
Bezenchuk the undertaker was standing at the entrance to his tumble-down establishment, leaning against the door with his hands crossed. У входа в свое потасканное заведение стоял, прислонясь к дверному косяку и скрестив руки, гробовых дел мастер Безенчук.
The regular collapse of his commercial undertakings plus a long period of practice in the consumption of intoxicating drinks had made his eyes bright yellow like a cat's, and they burned with an unfading light. От систематических крахов своих коммерческих начинаний и от долговременного употребления внутрь горячительных напитков глаза мастера были ярко желтыми, как у кота, и горели неугасимым огнем.
"Greetings to an honoured guest!" he rattled off, seeing Vorobyaninov. "Good mornin'." - Почет дорогому гостю! - прокричал он скороговоркой, завидев Ипполита Матвеевича. - С добрым утром.
Ippolit Matveyevich politely raised his soiled beaver hat. Ипполит Матвеевич вежливо приподнял запятнанную касторовую шляпу.
"How's your mother-in-law, might I inquire? " - Как здоровье вашей тещеньки, разрешите, такое нахальство, узнать?
"Mrr-mrr," said Ippolit Matveyevich indistinctly, and shrugging his shoulders, continued on his way. - Мр-р, мр-р, - неопределенно ответил Ипполит Матвеевич и, пожав прямыми плечами, проследовал дальше.
"God grant her health," said Bezenchuk bitterly. "Nothin' but losses, durn it." - Ну, дай ей бог здоровьичка, - с горечью сказал Безенчук, - одних убытков сколько несем, туды его в качель.
And crossing his hands on his chest, he again leaned against the doorway. И снова, скрестив руки на груди, прислонился к двери.
At the entrance to the Nymph Funeral Home Ippolit Matveyevich was stopped once more. У врат похоронного бюро "Нимфа" Ипполита Матвеевича снова попридержали.
There were three owners of the Nymph. Владельцев "Нимфы" было трое.
They all bowed to Ippolit Matveyevich and inquired in chorus about his mother-in-law's health. Они враз поклонились Ипполиту Матвеевичу и хором осведомились о здоровье тещи.
"She's well," replied Ippolit Matveyevich. "The things she does! - Здорова, здорова, - ответил Ипполит Матвеевич, - что ей сделается.
Last night she saw a golden girl with her hair down. Сегодня золотую девушку видела, распущенную.
It was a dream." Такое ей было обозрение во сне.
The three Nymphs exchanged glances and sighed loudly. Три "нимфа" переглянулись и громко вздохнули.
These conversations delayed Vorobyaninov on his way, and contrary to his usual practice, he did not arrive at work until the clock on the wall above the slogan Все эти разговоры задержали Ипполита Матвеевича в пути, и он, против обыкновения, пришел на службу тогда, когда часы, висевшие над лозунгом
"Finish Your Business and Leave" showed five past nine. "Сделал свое дело - и уходи", показывали пять минут десятого. - Мацист опоздал!
Because of his great height, and particularly because of his moustache, Ippolit Matveyevich was known in the office as Maciste.* although the real Maciste had no moustache. ( Translator's Note: Maciste was an internationally known Italian actor of the time.) Ипполита Матвеевича за большой рост, а особенно за усы, прозвали в учреждении Мацистом, хотя у настоящего Мациста никаких усов не было.
Taking a blue felt cushion out of a drawer in the desk, Ippolit Matveyevich placed it on his chair, aligned his moustache correctly (parallel to the top of the desk) and sat down on the cushion, rising slightly higher than his three colleagues. Вынув из ящика стола синюю войлочную подушечку, Ипполит Матвеевич положил ее на стул, придал усам правильное направление (параллельно линии стола) и сел на подушечку, несколько возвышаясь над всеми тремя своими сослуживцами.
He was not afraid of getting piles; he was afraid of wearing out his trousers-that was why he used the blue cushion. Ипполит Матвеевич не боялся геморроя, он боялся протереть брюки и потому пользовался синим войлоком.
All these operations were watched timidly by two young persons-a boy and a girl. За всеми манипуляциями советского служащего застенчиво следили двое молодых людей - мужчина и девица.
The young man, who wore a padded cotton coat, was completely overcome by the office atmosphere, the chemical smell of the ink, the clock that was ticking loud and fast, and most of all by the sharply worded notice Мужчина в суконном, на вате, пиджаке был совершенно подавлен служебной обстановкой, запахом ализариновых чернил, часами, которые часто и тяжело дышали, а в особенности, строгим плакатом:
"Finish Your Business and Leave". "Сделал свое дело - и уходи".
The young man in the coat had not even begun his business, but he was nonetheless ready to leave. Хотя дела своего мужчина в пиджаке еще и не начинал, но уйти ему уже хотелось.
He felt his business was so insignificant that it was shameful to disturb such a distinguished-looking grey-haired citizen as Vorobyaninov. Ему казалось, что дело, по которому он пришел, настолько незначительно, что из-за него совестно беспокоить такого видного седого гражданина, каким был Ипполит Матвеевич.
Ippolit Matveyevich also felt the young man's business was a trifling one and could wait, so he opened folder no. 2 and, with a twitch of the cheek, immersed himself in the papers. Ипполит Матвеевич и сам понимал, что у пришедшего дело маленькое, что оно терпит, а потому, раскрыв скоросшиватель № 2 и дернув щечкой, углубился в бумаги.
The girl, who had on a long jacket edged with shiny black ribbon, whispered something to the young man and, pink with embarrassment, began moving toward Ippolit Matveyevich. Девица в длинном жакете, обшитом блестящей черной тесьмой, пошепталась с мужчиной и, потея от стыда, стала медленно подвигаться к Ипполиту Матвеевичу.
"Comrade," she said, "where do we . . ." - Товарищ, - сказала она, - где тут...
The young man in the padded coat sighed with pleasure and, unexpectedly for himself, blurted out: Мужчина в пиджаке радостно вздохнул и, неожиданно для самого себя, гаркнул:
"Get married!" - Сочетаться!
Ippolit Matveyevich looked thoughtfully at the rail behind which the young couple were standing. Ипполит Матвеевич внимательно поглядел на перильца, за которыми стояла чета.
"Birth? - Рождение?
Death?" Смерть?
"Get married?" repeated the young man in the coat and looked round him in confusion. - Сочетаться, - повторил мужчина в пиджаке и растерянно оглянулся по сторонам.
The girl gave a giggle. Девица прыснула.
Things were going fine. Дело было на мази.
Ippolit Matveyevich set to work with the skill of a magician. Ипполит Матвеевич с ловкостью фокусника принялся за работу.
In spidery handwriting he recorded the names of the bride and groom in thick registers, sternly questioned the witnesses, who had to be fetched from outside, breathed tenderly and lengthily on the square rubber stamps and then, half rising to his feet, impressed them upon the tattered identification papers. Записал старушечьим почерком имена новобрачных в толстые книги, строго допросил свидетелей, за которыми невеста сбегала во двор, долго и нежно дышал на квадратные штампы и, привстав, оттискивал их на потрепанных паспортах.
Having received two roubles from the newly-weds "for administration of the sacrament", as he said with a smirk, and given them a receipt, Ippolit Matveyevich drew himself up to his splendid height, automatically pushing out his chest (he had worn a corset at one time). Приняв от молодоженов два рубля и выдавая квитанцию, Ипполит Матвеевич сказал, усмехнувшись: "За совершение таинства" - и поднялся во весь свой прекрасный рост, по привычке выкатив грудь (в свое время он нашивал корсет).
The wide golden rays of the sun fell on his shoulders like epaulettes. Толстые желтые лучи солнца лежали на его плечах, как эполеты.
His appearance was slightly comic, but singularly impressive. Вид у него был несколько смешной, но необыкновенно торжественный.
The biconcave lenses of his pince-nez flashed white like searchlights. Двояковогнутые стекла пенсне пучились белым прожекторным светом.
The young couple stood in awe. Молодые стояли, как барашки.
"Young people," said Ippolit Matveyevich pompously, "allow me to congratulate you, as they used to say, on your legal marriage. - Молодые люди, - заявил Ипполит Матвеевич выспренно, - позвольте вас поздравить, как говаривалось раньше, с законным браком.
It is very, very nice to see young people like yourselves moving hand in hand toward the realization of eternal ideals. Очень, оч-чень приятно видеть таких молодых людей, как вы, которые, держась за руки, идут к достижению вечных идеалов.
It is very, ve-ery nice!' Очень, оч-чень приятно.
Having made this address, Ippolit Matveyevich shook hands with the newly married couple, sat down, and, extremely pleased with himself, continued to read the papers in folder no. 2. Произнесши эту тираду, Ипполит Матвеевич пожал новобрачным руки, сел и, весьма довольный собою, продолжал чтение бумаг из скоросшивателя № 2.
At the next desk the clerks sniggered into their ink-wells. За соседним столом служащие хрюкали в чернильницы: - Мацист опять проповедь читал.
The quiet routine of the working day had begun. Началось спокойное течение служебного дня.
No one disturbed the deaths-and-marriages desk. Никто не тревожил стол регистрации смертей и браков.
Through the windows citizens could be seen making their way home, shivering in the spring chilliness. В окно было видно, как граждане, поеживаясь от весеннего холодка, разбредались по своим делам.
At exactly midday the cock in the Hammer and Plough co-operative began crowing. Ровно в полдень запел петух в кооперативе "Плуг и молот".
Nobody was surprised. Никто этому не удивился.
Then came the mechanical rattling and squeaking of a car engine. Потом раздалось металлическое кряканье и клекот мотора.
A thick cloud of violet smoke billowed out from Comrade Gubernsky Street, and the clanking grew louder. Through the smoke appeared the outline of the regional-executive-committee car Gos. No. 1 with its minute radiator and bulky body. С улицы "Им. тов. Губернского" выкатился плотный клуб фиолетового дыма. Клекот усилился. Из-за дыма вскоре появились контуры уисполкомовского автомобиля Гос. № 1 с крохотным радиатором и громоздким кузовом.
Floundering in the mud as it went, the car crossed Staropan Square and, swaying from side to side, disappeared in a cloud of poisonous smoke. The clerks remained standing at the window for some time, commenting on the event and attempting to connect it with a possible reduction in staff. Автомобиль, барахтаясь в грязи, пересек Старопанскую площадь и, колыхаясь, исчез в ледовитом дыму, а служащие долго еще стояли у окна, комментируя происшествие и ставя его в связь с возможным сокращением штата.
A little while later Bezenchuk cautiously went past along the footboards. Через некоторое время по деревянным мосткам противоположной стороны площади осторожно прошел мастер Безенчук.
For days on end he used to wander round the town trying to find out if anyone had died. Безенчук целыми днями шатался по городу, выпытывая, не умер ли кто. Наступил узаконенный получасовой перерыв для завтрака. Раздалось полнозвучное чавканье. Старушку, пришедшую регистрировать внучонка, отогнали на середину площади. Переписчик Сапежников начал, досконально уже всем известный, цикл охотничьих рассказов. Весь смысл этих рассказов сводился к тому, что на охоте приятно и даже необходимо пить водку. Ничего больше от него нельзя было добиться. - Ну вот-с, - иронически сказал Ипполит Матвеевич, - вы только что изволили сказать, что раздавили эти самые две полбутылки... Ну, а дальше что? - Дальше?.. А дальше я и говорю, что по зайцу нужно бить крупной дробью... Ну, вот... Проспорил мне на этом Григорий Васильевич диковинку... Ну и вот, раздавили мы диковинку и еще соточкой смочили. Так было дело. Ипполит Матвеевич раздраженно пыхнул папироской: - Ну, а зайцы как? Стреляли вы по ним крупной дробью? - Вы подождите, не перебивайте. Тут подъезжает на телеге Дачников, а у него, бродяги, под соломой целый гусь запрятан - четвертуха вина... Сапежников радостно захохотал, обнажив светлые десны: - Вчетвером целого гуся одолели и легли спать, тем более на охоту чуть свет выходить надо. Утром встаем. Темно еще, холодно. Одним словом, драже прохладительное... Ну, у меня полшишки нашлось. Выпили. Чувствуем, не хватает. Драманж! Баба двадцатку донесла. Была там в деревне колдовница такая - вином торгует... - Когда же вы охотились-то, позвольте полюбопытствовать? - А тогда ж и охотились... Что с Григорий Васильевичем делалось!.. Я, вы знаете, никогда не блюю... И даже еще мерзавчика раздавил для легкости. А Донников, бродяга, опять на телеге укатил. "Не расходитесь, говорит, ребята. Я сейчас еще кой-чего довезу". Ну, и довез, конечно. И все сороковками - других в "Молоте" не было. Даже собак напоили... - А охота?! Охота?! - закричали все. - С пьяными собаками какая же охота? - обижаясь, сказал Сапежников. - М-мальчишка! - прошептал Ипполит Матвеевич и, негодуя, направился к своему столу. Этим узаконенный получасовой перерыв для завтрака завершился.
The working day was drawing to a close. Служебный день подходил к концу.
In the nearby white and yellow belfry the bells began ringing furiously. На соседней желтенькой с белым колокольне что есть мочи забили в колокола.
Windows rattled. Дрожали стекла.
Jackdaws rose one by one from the belfry, joined forces over the square, held a brief meeting, and flew off. С колокольни посыпались галки, помитинговали над площадью и унеслись.
The evening sky turned ice-grey over the deserted square. Вечернее небо леденело над опустевшей площадью. В канцелярию вошел рыжий бородатый милиционер в форменной фуражке, тулупе с косматым воротником. Под мышкой милиционер осторожно держал маленькую разносную книгу в засаленном полотняном переплете. Застенчиво ступая своими слоновьими сапогами, милиционер подошел к Ипполиту Матвеевичу и налег грудью на тщедушные перильца. - Здорово, товарищ, - густо сказал милиционер, доставая из разносной книги большой документ, - товарищ начальник до вас прислал, доложить на ваше распоряжение, чтоб зарегистрировать. Ипполит Матвеевич принял бумагу, расписался в получении и принялся ее просматривать. Бумага была такого содержания: "Служебная записка. В загс. Тов. Воробьянинов! Будь добрый. У меня как раз сын народился. В 3 часа 15 минут утра. Так ты его зарегистрируй вне очереди, без излишней волокиты. Имя сына - Иван, а фамилия моя. С коммунистическим пока Замначальника Умилиции Перервин". Ипполит Матвеевич заспешил и без излишней волокиты, а также вне очереди (тем более, что ее никогда и не бывало) зарегистрировал дитя Умилиции. От милиционера пахло табаком, как от Петра Великого, и деликатный Ипполит Матвеевич свободно вздохнул лишь тогда, когда милиционер ушел.
It was time for Ippolit Matveyevich to leave. Пора было уходить и Ипполиту Матвеевичу.
Everything that was to be born on that day had been born and registered in the thick ledgers. Все, что имело родиться в этот день, - родилось и было записано в толстые книги.
All those wishing to get married had done so and were likewise recorded in the thick registers. Все, кто хотели обвенчаться, - были повенчаны и тоже записаны в толстые книги.
And, clearly to the ruin of the undertakers, there had not been a single death. И не было лишь, к явному разорению гробовщиков, ни одного смертного случая.
Ippolit Matveyevich packed up his files, put the felt cushion away in the drawer, fluffed up his moustache with a comb, and was just about to leave, having visions of a bowl of steaming soup, when the door burst open and Bezenchuk the undertaker appeared on the threshold. Ипполит Матвеевич сложил дела, спрятал в ящик войлочную подушечку, распушил гребенкой усы и уже было, мечтая об огнедышащем супе, собрался пойти прочь, - как дверь канцелярии распахнулась и на пороге ее появился гробовых дел мастер Безенчук.
"Greetings to an honoured guest," said Ippolit Matveyevich with a smile. "What can I do for you?" - Почет дорогому гостю, - улыбнулся Ипполит Матвеевич. - Что скажешь?
The undertaker's animal-like face glowed in the dusk, but he was unable to utter a word. Хотя дикая рожа мастера Безенчука и сияла в наступивших сумерках, но сказать он ничего не смог.
"Well?" asked Ippolit Matveyevich more severely. - Ну? - сказал Ипполит Матвеевич более строго.
"Does the Nymph, durn it, really give good service?" said the undertaker vaguely. "Can they really satisfy customers? - "Нимфа", туды ее в качель, разве товар дает? - смутно молвил гробовой мастер. - Разве ж она может покупателя удовлетворить?
Why, a coffin needs so much wood alone." Гроб - он одного лесу сколько требует...
"What?" asked Ippolit Matveyevich. - Чего? - спросил Ипполит Матвеевич.
"It's the Nymph. . . . - Да вот "Нимфа"!..
Three families livin' on one rotten business. Их три семейства с одной торговлишки живут.
And their materials ain't no good, and the finish is worse. What's more, the tassels ain't thick enough, durn it. Уже у них и материал не тот, и отделка похуже, и кисть жидкая, туды ее в качель.
Mine's an old firm, though. А я - фирма старая.
Founded in 1907. Основан в 1907 году.
My coffins are like gherkins, specially selected for people who know a good coffin." У меня гроб, как огурчик, отборный, на любителя...
"What are you talking about? Are you crazy?" snapped Ippolit Matveyevich and moved towards the door. "Your coffins will drive you out of your mind." - Ты что же это, с ума сошел? - кротко спросил Ипполит Матвеевич и двинулся к выходу. - Обалдеешь ты среди своих гробов.
Bezenchuk obligingly threw open the door, let Vorobyaninov go out first and then began following him, trembling as though with impatience. Безенчук предупредительно распахнул дверь, пропустил Ипполита Матвеевича вперед, а сам увязался за ним, дрожа как бы от нетерпения.
"When the Do-Us-the-Honour was goin', it was all right There wasn't one firm, not even in Tver, which could touch it in brocade, durn it. - Еще когда "Милости просим" были, тогда верно. Против ихнего глазету ни одна фирма, даже в самой Твери, выстоять не могла, туды ее в качель.
But now, I tell you straight, there's nothin' to beat mine. А теперь, прямо скажу, - лучше моего товару нет.
You don't even need to look." И не ищите даже.
Ippolit Matveyevich turned round angrily, glared at Bezenchuk, and began walking faster. Ипполит Матвеевич с гневом обернулся, посмотрел секунду на Безенчука довольно сердито и зашагал несколько быстрее.
Although he had not had any difficulties at the office that day, he felt rotten. Хотя никаких неприятностей по службе с ним сегодня не произошло, но почувствовал он себя довольно гадостно.
The three owners of the Nymph were standing by their establishment in the same positions in which Ippolit Matveyevich had left them that morning. Трое владельцев "Нимфы" стояли у своего заведения в тех же позах, в каких Ипполит Матвеевич оставил их утром.
They appeared not to have exchanged a single word with one another, yet a striking change in their expressions and a kind of secret satisfaction darkly gleaming in their eyes indicated that they had heard something of importance. Казалось, с тех пор они не сказали друг другу ни слова, но разительная перемена в их лицах, таинственная удовлетворенность, томно мерцавшая в их глазах, показывала, что им известно кое-что значительное.
At the sight of his business rivals, Bezenchuk waved his hand in despair and called after Vorobyaninov in a whisper: При виде своих коммерческих врагов Безенчук отчаянно махнул рукой, остановился и зашептал вслед Воробьянинову:
"I'll make it thirty-two roubles." - Уступлю за тридцать два рублика.
Ippolit Matveyevich frowned and increased his pace. Ипполит Матвеевич поморщился и ускорил шаг.
"You can have credit," added Bezenchuk. - Можно в кредит, - добавил Безенчук.
The three owners of the Nymph said nothing. Трое же владельцев "Нимфы" ничего не говорили.
They sped after Vorobyaninov in silence, continually doffing their caps and bowing as they went. Они молча устремились вслед за Воробьяниновым, беспрерывно снимая на ходу картузы и вежливо кланяясь.
Highly annoyed by the stupid attentions of the undertakers, Ippolit Matveyevich ran up the steps of the porch more quickly than usual, irritably wiped his boots free of mud on one of the steps and, feeling strong pangs of hunger, went into the hallway. Рассерженный вконец глупыми приставаниями гробовщиков, Ипполит Матвеевич быстрее обыкновенного взбежал на крыльцо, раздраженно соскреб о ступеньку грязь с сапог и, испытывая сильнейшие приступы аппетита, вошел в сени.
He was met by Father Theodore, priest of the Church of St. Frol and St. Laurence, who had just come out of the inner room and was looking hot and bothered. Навстречу ему из комнаты вышел священник церкви Фрола и Лавра отец Федор, пышущий жаром.
Holding up his cassock in his right hand, Father Theodore hurried past towards the door, ignoring Ippolit Matveyevich. Подобрав правой рукой рясу и не замечая Ипполита Матвеевича, отец Федор пронесся к выходу.
It was then that Vorobyaninov noticed the extra cleanliness and the unsightly disorder of the sparse furniture, and felt a tickling sensation in his nose from the strong smell of medicine. Тут Ипполит Матвеевич заметил излишнюю чистоту, новый, режущий глаза беспорядок в расстановке немногочисленной мебели и ощутил щекотание в носу, происшедшее от сильного лекарственного запаха.
In the outer room Ippolit Matveyevich was met by his neighbour, Mrs. Kuznetsov, the agronomist. В первой комнате Ипполита Матвеевича встретила соседка, жена агронома мадам Кузнецова.
She spoke in a whisper, moving her hand about. Она зашипела и замахала руками:
"She's worse. She's just made her confession. - Ей хуже, она только что исповедовалась.
Don't make a noise with your boots." Не стучите сапогами.
"I'm not," said Ippolit Matveyevich meekly. "What's happened?" - Я не стучу, - покорно ответил Ипполит Матвеевич. - Что же случилось?
Mrs. Kuznetsov sucked in her lips and pointed to the door of the inner room: Мадам Кузнецова подобрала губы и показала рукой на дверь второй комнаты.
"Very severe heart attack." - Сильнейший сердечный припадок.
Then, clearly repeating what she had heard, added: И, повторяя явно чужие слова, понравившиеся ей своей значительностью, добавила:
"The possibility of her not recovering should not be discounted. - Не исключена возможность смертельного исхода.
I've been on my feet all day. Я сегодня весь день на ногах.
I came this morning to borrow the mincer and saw the door was open. There was no one in the kitchen and no one in this room either. So I thought Claudia Ivanovna had gone to buy flour to make some Easter cake. She'd been going to for some time. Прихожу утром за мясорубкой, смотрю - дверь открыта, в кухне никого, в этой комнате тоже, ну, я думала, что Клавдия Ивановна пошла за мукой для куличей, она давеча собиралась.
You know what flour is like nowadays. If you don't buy it beforehand . . ." Мука теперь, сами знаете, если не купишь заранее...
Mrs. Kuznetsov would have gone on for a long time describing the flour and the high price of it and how she found Claudia Ivanovna lying by the tiled stove completely unconscious, had not a groan from the next room impinged painfully on Ippolit Matveyevich's ear. Мадам Кузнецова долго бы еще рассказывала про муку, про дороговизну и про то, как она нашла Клавдию Ивановну лежащей у изразцовой печки в совершенно мертвенном состоянии, но стон, раздавшийся из соседней комнаты, больно поразил слух Ипполита Матвеевича.
He quickly crossed himself with a somewhat feelingless hand and entered his mother-in-law's room. Он быстро перекрестился слегка онемевшей рукой и прошел в комнату тещи.