The Golden Calf — Золотой теленок

Стандартный


































Ilya Ilf, Eugene Petrov Ильф Илья & Петров Евгений
The Golden Calf Золотой теленок
PART 3 A PRIVATE CITIZEN * ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ЧАСТНОЕ ЛИЦО *
CHAPTER 26 A PASSENGER ON THE SPECIAL TRAIN ГЛАВА XXVI. ПАССАЖИР ЛИТЕРНОГО ПОЕЗДА
A short unnumbered train stood in the asphalt berth of the Ryazan Station in Moscow. У асфальтовой пристани Рязанского вокзала в Москве стоял короткий литерный поезд.
It had only six cars: a baggage car, which actually housed food supplies on ice instead of the baggage; a dining car with a white-clad cook leaning out the window; the government's private car; and three sleeping cars, whose bunks, draped with austere striped covers, were to accommodate a delegation of exemplary factory workers, as well as Soviet and foreign journalists. В нем было всего шесть вагонов: багажный, где против обыкновения помещался не багаж, а хранились на льду запасы пищи, вагон-ресторан, из которого выглядывал белый повар, и правительственный салон. Остальные три вагона были пассажирские, и на их диванах, покрытых суровыми полосатыми чехлами, надлежало разместиться делегации рабочих-ударников, а также иностранным и советским корреспондентам.
The train was heading for the joining of the Eastern Line. Поезд готовился выйти на смычку рельсов Восточной Магистрали.
A lengthy journey lay ahead. Путешествие предстояло длительное.
The workers were pushing their travel baskets, whose little black locks hung from iron rods, through the cars' doors. Ударники впихивали в вагонный тамбур дорожные корзины с болтающимися на железном пруте черными замочками.
The Soviet press was rushing up and down the platform, brandishing their shiny plywood travel cases. Советская пресса металась по перрону, размахивая лакированными фанерными саквояжами.
The foreigners were watching over the porters who carried their thick leather suitcases, garment bags, and cardboard boxes, which were plastered with colorful labels from travel companies and steamship lines. Иностранцы следили за носильщиками, переносившими их толстые кожаные чемоданы, кофры и картонки с цветными наклейками туристских бюро и пароходных компаний.
The passengers had already stocked up on a book, The Eastern Line, whose cover featured a picture of a camel sniffing the rails. Пассажиры успели запастись книжкой "Восточная Магистраль", на обложке которой был изображен верблюд, нюхающий рельс.
The book was being sold on the platform, from a baggage cart. Книжка продавалась тут же, с багажной тележки.
Its author, a journalist named Palamidov, had already walked past the cart several times, glancing at the buyers anxiously. Автор книги, журналист Паламидов, уже несколько раз проходил мимо тележки, ревниво поглядывая на покупателей.
He was considered an expert on the Eastern Line: this would be his third trip there. Он считался зна-током Магистрали и ехал туда в третий раз.
Departure was fast approaching, but the farewell scene was nothing like an ordinary passenger train's departure. Приближалось время отъезда, но прощальная сцена ничем не напоминала отхода обычного пассажирского поезда.
There were no old women on the platform, nobody was holding a baby through an open window for a last look at its grandfather. Не было на перроне старух, никто не высовывал из окна младенца, дабы он бросил последний взгляд на своего дедушку.
Obviously, there was no grandfather either, a grandfather whose dim eyes reflect a fear of drafty trains, and, obviously, there was no kissing. Разумеется, не было и дедушки, в тусклых глазах которого отражается обычно страх перед железнодорожными сквозняками. Разумеется, никто и не целовался.
The workers' delegation had been brought to the station by union officials, who hadn't had the chance to work out the issue of farewell kisses yet. Делегацию рабочих-ударников доставили на вокзал профсоюзные деятели, не успевшие еще проработать вопроса о прощальных поцелуях.
The journalists from Moscow were accompanied by their co-workers, who were used to getting away with a handshake in situations like this. Московских корреспондентов провожали редакционные работники, привыкшие в таких случаях отделываться рукопожатиями.
On the other hand, the foreign journalists-there were thirty of them-were headed to the joining at full strength, with their wives and their phonographs, so there was no one to see them off. Иностранные же корреспонденты, в количестве тридцати человек, ехали на открытие Магистрали в полном составе, с женами и граммофонами, так что провожать их было некому.
True to the occasion, the travelers talked louder than usual, pulled out their notepads for no reason, and scolded the well-wishers for not joining them on such an exciting journey. Участники экспедиции в соответствии с моментом говорили громче обычного, беспричинно хватались за блокноты и порицали провожающих - за то, что те не едут вместе с ними в такое интересное путешествие.
A journalist named Lavoisian was being particularly loud. В особенности шумел журналист Лавуазьян.
He was young at heart, even though a bald pate shone through his locks like a moon in the jungle. Он был молод душой, но в его кудрях, как луна в джунглях, светилась лысина.
"You disgust me!" he shouted to those staying behind. "You can't even fathom what the Eastern Line really means!" -- Противно на вас смотреть! - кричал он провожающим. -Разве вы можете понять, что такое Восточная Магистраль!
The hot-headed Lavoisian was so passionate, and so dedicated to print news, that he could have easily beaten up a friend or two, except that his hands were busy with a large typewriter in a heavy oilcloth cover. Если бы руки горячего Лавуазьяна не были заняты большой пишущей машиной в клеенчатом кучерском чехле, то он, может быть, даже и побил бы когонибудь из друзей, так он был страстен и предан делу газетной информации.
He was already itching to send an urgent cable to his office, but there was absolutely nothing to report. Ему уже сейчас хотелось послать в свою редакцию телеграмму-молнию, только не о чем было.
Ukhudshansky, from a union newspaper, had been the first to arrive at the station and was strolling next to the train at a leisurely pace. Прибывший на вокзал раньше всех сотрудник профсоюзного органа Ухудшанский неторопливо расхаживал вдоль поезда.
He was carrying The Turkestan Region: A Complete Geographical Description of Our Land, A Reference and Travel Book for the Russian People, by Semenov-Tian-Shansky, which had been published in 1903. Он нес с собой "Туркестанский край, полное географическое описание нашего отечества, настольная и дорожная книга для русских людей", сочинение Семенова-Тянь-Шаньского, изданное в 1903 году.
He would stop by a group of travelers or well-wishers and say, somewhat sarcastically: Он останавливался около групп отъезжающих и провожающих и с - некоторой сатирической нотой в голосе говорил:
"Going? -- Уезжаете?
Well, well . . ." Ну, ну!
Or: Или:
"Staying? -- Остаетесь?
Well, well . . ." Ну, ну!
In this manner, he reached the front of the train. Holding his head back, he carefully studied the locomotive, and finally said to the engineer: Таким манером он прошел к голове поезда, долго, откинув голову назад, смотрел на паровоз и, наконец. сказал машинисту:
"Working? -- Работаете?
Well, well . . ." Ну, ну!
After that, Ukhudshansky returned to his compartment, opened the latest issue of his union paper, and became immersed in an article, "Retail Boards Need Improvement: Boards' Overhaul Insufficient," that he had written himself. Затем журналист Ухудшанский ушел в купе, развернул последний номер своего профоргана и отдался чтению собственной статьи под названием "Улучшить работу лавочных комиссий" с подзаголовком "Комиссии перестраиваются недостаточно".
The article reported on some meeting or other, and the author's take on the subject could be described in one sentence: Статья заключала в себе отчет о каком-то заседании, и отношение автора к описываемому событию можно было бы определить одной фразой:
"Meeting? Заседаете? Well, well . . ." Ukhudshansky read until the train departed
One of the well-wishers, a man with a pink plush nose and small velvety sideburns, made a prophecy that scared everyone to death. Один из провожающих, человек с розовым плюшевым носом и бархатными височками, произнес пророчество, страшно всех напугавшее.
"I know about trips like this," he announced, "I've done them myself. -- Я знаю такие поездки, - заявил он, - сам ездил.
I know what your future holds. Ваше будущее мне известно.
There's about a hundred of you. Здесь вас человек сто.
Altogether, you'll be on the road for a whole month. Ездить вы будете в общей сложности целый месяц.
Two of you will be left behind at a small station in the middle of nowhere, with no money and no papers, and, hungry and bedraggled, will catch up with the train a week later. Двое из вас отстанут от поезда на маленькой глухой станции без денег и документов и догонят вас только через неделю, голодные и оборванные.
Somebody's suitcase is bound to be stolen. У кого-нибудь обязательно украдут чемодан.
Perhaps, Palamidov's, or Lavoisian's, or Navrotsky's. Может быть, у Паламидова, или у Лавуазьяна, или у Навроцкого.
The victim will whine for the rest of the trip and beg his comrades for a shaving brush. И потерпевший будет ныть всю дорогу и выпрашивать у соседей кисточку для бритья.
He'll return the brush dirty and will lose the bowl. Кисточку он будет возвращать невымытой, а тазик потеряет.
One of you will certainly die, and the friends of the deceased, instead of going to the joining, will be obliged to escort the remains of the dearly beloved back to Moscow. Один путешественник, конечно, умрет, и друзья покойного, вместо того чтобы ехать на смычку, вынуждены будут везти дорогой прах в Москву.
A very boring and unpleasant chore. Это очень скучно и противно-возить прах.
On top of that, there will be a nasty squabble during the trip. Кроме того, в дороге начнется склока.
Trust me! Поверьте мне!
Someone, say, that same Palamidov, or Ukhudshansky, will commit an anti-social act. Кто-нибудь, хотя бы тот же Паламидов или Ухудшанский, совершит антиобщественный поступок.
All of you will denounce him endlessly and tediously, while the culprit will moan and groan in protest. И вы будете долго и тоскливо его судить, а он будет с визгом и стонами отмежевываться.
I've seen it all. Все мне известно.
You're wearing hats and caps now, but you'll come back in Oriental skull caps. Едете вы сейчас в шляпах и кепках, а назад вернетесь в тюбетейках.
The stupidest of you will purchase the full uniform of a Bukhara Jew: a velvet hat trimmed with jackal fur and a thick quilted blanket sewn into a cloak. Самый глупый из вас купит полный доспех бухарского еврея: бархатную шапку, отороченную шакалом, и толстое ватное одеяло, сшитое в виде халата.
And, of course, all of you will be singing the Stenka Razin song on the train in the evening, bellowing like idiots: И, конечно же, все вы по вечерам будете петь в вагоне "Стеньку Разина", будете глупо реветь:
'And he throws her overboard, to the wave that happens by.' "И за борт ее бросает в надлежащую волну".
Not only that, even the foreigners will sing: Мало того, даже иностранцы будут петь:
'Down the river Volga, sur notre m?re Volga, down our Mother Volga . . .'" "Вниз по матушке по Волге, сюр нотр мер Вольга, по нашей матери Волге".
Indignant, Lavoisian brandished his typewriter at the prophet. Лавуазьян разгневался и замахнулся на пророка пишущей машинкой.
"You're just envious!" he said. -- Вы нам завидуете! - сказал он.
"We won't sing." - Мы не будем петь.
"Oh yes, you will. -- Запоете, голубчики.
There's no way around it. Это неизбежно.
Trust me, I know . . ." Уж мне все известно.
"No, we won't." -- Не будем петь.
"Yes, you will. -- Будете.
And if you have any honor, you will immediately send me a postcard to that effect." И если вы честные люди, то немедленно напишите мне об этом открытку.
At this moment, they heard a stifled cry. В это время раздался сдержанный крик.
A photojournalist named Menshov had fallen off the roof of the baggage car. С крыши багажного вагона упал фоторепортер Меньшов.
He had climbed up there in order to photograph their departure. Он взобрался-- туда для того, чтобы заснять моменты отъезда.
Menshov lay on the platform for a few seconds, holding his camera above his head. Несколько секунд Меньшов лежал на перроне, держа над головой аппарат.
Then he got up, checked the shutter carefully, and headed back to the roof. Потом он поднялся, озабоченно проверил затвор и снова полез на крышу.
"Falling?" asked Ukhudshansky, sticking his head out the window, newspaper in hand. -- Падаете? - спросил Ухудшанский, высовываясь из окна с газетой.
"That wasn't much of a fall," said the photojournalist disdainfully. "You should have seen me fall off the spiral slide in the amusement park!" -- Какое это падение! - презрительно сказал фоторепортер. -- Вот если бы вы видели, как я падал со спирального спуска в Парке культуры и отдыха!
"Well, well . . ." remarked the representative of the union paper, disappearing through the window. -- Ну, ну, -- заметил представитель профоргана и скрылся в окне.
On the roof, Menshov kneeled down and got back to work. Взобравшись на крышу и припав на одно колено, Меньшов продолжал работу.
A Norwegian writer, who had already put his luggage in his compartment and gone outside for a stroll, watched him with a look of whole-hearted approval. На него с выражением живейшего удовлетворения смотрел норвежский писатель, который уже разместил свои вещи в купе и вышел на перрон прогуляться.
The writer had light boyish hair and a large Varangian nose. У писателя были светлые детские волосы и большой варяжский нос.
The Norwegian was so impressed by Menshov's photoheroism that he felt an urgent need to share his excitement with someone else. Норвежец был так восхищен фото-молодечеством Меньшова, что почувствовал необходимость поделиться с кем-нибудь своими чувствами.
He marched up to an elderly worker from the Trekhgorka Factory, pointed a finger at the man's chest, and belted out in Russian: Быстрыми шагами он подошел к старику ударнику с Трехгорки, приставил свой указательный палец к его груди и пронзительно воскликнул:
"You!!" -- Вы!!
Then he pointed at his own chest and exclaimed with equal force: Затем он указал на собственную грудь и так же пронзительно вскричал:
"Me!!" -- Я!!
Having thus used every single word of his Russian, the writer smiled amicably and rushed back to his car as the station bell rang out for the second time. Исчерпав таким образом все имевшиеся в его распоряжении русские слова, писатель приветливо улыбнулся и побежал к своему вагону, так как прозвучал второй звонок.
The worker hurried to his own car. Ударник тоже побежал к себе.
Menshov descended to the ground. Мень-шов спустился на землю.
Heads began to nod, the final smiles flashed, a satirist in a coat with a black velvet collar rushed by. Закивали головы, показались последние улыбки, пробежал фельетонист в пальто с черным бархатным воротником.
As the train's tail was bouncing over the exit switch, two journalist brothers-Leo Shirtikov and Ian Benchikov-bolted out of the station's diner. Когда хвост поезда уже мотался на выходной стрелке, из буфетного зала выскочили два брата-корреспондента-Лев Рубашкин и Ян Скамейкин.
Benchikov was clutching a Wiener schnitzel in his teeth. В зубах у Скамейкина был зажат шницель по-венски.
Leaping like young dogs, the two brothers raced down the platform, jumped off onto the oily ground, and only then, amid the ties, did they realize that they had actually missed the train. Братья, прыгая, как молодые собаки, промчались вдоль перрона, соскочили на запятнанную нефтью землю и только здесь, среди шпал, поняли, что за поездом им не угнаться.
The train, in the meantime, was rolling out of construction-filled Moscow and had already struck up its deafening tune. А поезд, выбегая из строящейся Москвы, уже завел свою оглушительную песню.
It pounded with its wheels and laughed diabolically under the overpasses, only quieting down a bit when it had attained full speed in the woods outside the city. Он бил колесами, адски хохотал под мостами и, только оказавшись среди дачных лесов, немного поуспокоился и развил большую скорость.
It was going to trace a sizable arc on the globe, run through several climate zones -from the coolness of central Russia to the hot desert, travel past many cities and towns, and advance four hours ahead of Moscow time. Ему предстояло описать на глобусе порядочную кривую, предстояло переменить несколько климатических провинций, переместиться из центральной прохлады в горячую пустыню, миновать много больших и малых городов и перегнать московское время на четыре часа.
Toward the end of the first day, two envoys from the capitalist world appeared in the Soviet journalists' car. They were Mr. Heinrich, who represented a liberal Austrian newspaper, and Hiram Berman, an American. К вечеру первого дня в вагон советских корреспондентов явились два вестника капиталистического мира: представитель свободомыслящей австрийской газеты господин Гейнрих и американец Хирам Бурман.
They came to introduce themselves. Они пришли знакомиться.
Mr. Heinrich was rather short. Господин Гейнрих был невелик ростом.
Mr. Berman wore a hat with its brim turned up. На мистере Хираме была мягкая шляпа с подкрученными полями.
Both of them were quite fluent in Russian. Оба говорили по-русски довольно чисто и правильно.
At first, everybody just stood in the corridor silently, eyeing each other with curiosity. Некоторое время все молча стояли в коридоре, с интересом разглядывая друг друга.
To break the ice, they brought up the Moscow Art Theater. Для разгона заговорили о Художественном театре.
Heinrich praised the theater, while Mr. Berman evasively remarked that, as a Zionist, what most interested him in the Soviet Union was the Jewish question. Гейнрих театр похвалил, а мистер Бурман уклончиво заметил, что в СССР его, как сиониста, больше всего интересует еврейский вопрос.
"We no longer have this question," said Palamidov. -- У нас такого вопроса уже нет, - сказал Паламидов.
"How is that possible-no Jewish question?" asked Hiram, surprised. -- Как же может не быть еврейского вопроса? - удивился Хирам.
"No. None whatsoever." -- Нету, Не существует.
Mr. Berman became agitated. Мистер Бурман взволновался.
All his life, he'd been writing about the Jewish question for his paper, and it would have been hard for him to let it go. Всю жизнь он писал в своей газете статьи по еврейскому вопросу, и расстаться с этим вопросом ему было бы больно.
"But there are Jews in Russia, aren't there?" he asked cautiously. -- Но ведь в России есть евреи? - сказал он осторожно.
"Correct," replied Palamidov. -- Есть, -- ответил Паламидов.
"Then there's the Jewish question, right?" -- Значит, есть и вопрос?
"Wrong. -- Нет.
Jews-yes, question-no." Евреи есть, а вопроса нету.
The appearance of Ukhudshansky eased the tension in the corridor somewhat. Электричество, скопившееся в вагонном коридоре, было несколько разряжено появлением Ухудшанского.
He was headed for the washroom with a towel around his neck. Он шел к умывальнику с полотенцем на шее.
"Talking?" he said, swaying on his feet-the train was moving fast. "Well, well . . ." -- Разговариваете? - сказал он, покачиваясь от быстрого хода поезда. -- Ну, ну!
As he was coming back, clean and refreshed, with drops of water on his temples, the entire corridor was already engaged in an argument. Когда он возвращался назад, чистый и бодрый, с каплями воды на висках, спор охватил уже весь коридор.
The Soviet journalists came out of their compartments, a few factory workers showed up from the next car, and two more foreigners arrived-an Italian journalist with a Fascist Party badge that depicted a lictor bundle with an axe, and a German professor of Oriental studies, who was invited to the festivities by the Soviet Society for Cultural Ties With Foreign Countries. Из купе вышли совжурналисты, из соседнего вагона явилось несколько ударников, пришли еще два иностранца-итальянский корреспондент с фашистским жетоном, изображающим дикторский пучок и топорик, и немецкий профессор-востоковед, ехавший на торжество по приглашению Бокса.
The subject of the argument ranged very broadly-from building socialism in the Soviet Union to men's berets, which were then coming into style in the West. Фронт спора был очень широк-от строительства социализма в СССР до входящих на Западе в моду мужских беретов.
And no matter what the issue was, opinions clashed. И по всем пунктам, каковы бы они ни были, возникали разногласия.
"Arguing? -- Спорите?
Well, well . . ." said Ukhudshansky, retreating into his compartment. Ну, ну, - сказал Ухудшанский, удаляясь в свое купе.
One could only make out individual cries above the general commotion. В общем шуме можно было различить только отдельные выкрики.
"In that case," Mr. Heinrich was saying, grabbing Suvorov, a worker from the Putilov Plant, by his tunic, "what have you been yammering about for the last thirteen years? -- Раз так, - говорил господин Гейнрих, хватая путиловца Суворова за косоворотку, -- то почему вы тринадцать лет только болтаете?
Why aren't you making the world revolution you talk about so much? Почему вы не устраиваете мировой революции, о которой вы столько говорите?
Because you can't? Значит, не можете?
So stop yammering!" Тогда перестаньте болтать!
"We're not going to make revolution in your countries! -- А мы и не будем делать у вас революции!
You'll do it yourselves." Сами сделаете.
"Me? -- Я?
I'm not going to make any revolution." Нет, я не буду делать революции,
"So they'll make it without you, and they won't even ask for your opinion." -- Ну, без вас сделают и вас не спросят.
Mr. Hiram Berman was leaning against a stamped-leather partition and watched the argument without much interest. Мистер Хирам Бурман стоял, прислонившись к тисненому кожаному простенку, и безучастно глядел на спорящих.
The Jewish question had fallen through some crack in the discussion shortly after it began, and any other subject left him cold. Еврейский вопрос провалился в какую-то дискуссионную трещину в самом же начале разговора, а другие темы не вызывали в его душе никаких эмоций.
A satirist, whose byline was Gargantua, left a group where the German professor was praising the advantages of civil marriage. От группы, где немецкий профессор положительно отзывался о преимуществах советского брака перед церковным, отделился стихотворный фельетонист, подписывавшийся псевдонимом Гаргантюа.
He approached the pensive Hiram and started explaining something to him with gusto. Он подошел к призадумавшемуся Хираму и стал что-то с жаром ему объяснять.
Hiram tried to listen, but he soon realized that he couldn't make out anything at all. Хирам принялся слушать, но скоро убедился, что ровно ничего не может разобрать.
Meanwhile Gargantua, who kept on adjusting Hiram's clothing-straightening his necktie, removing a speck of something, doing up a button and then undoing it again-talked quite loudly and, on the face of it, even clearly. Между тем Гаргантюа поминутно поправлял что-нибудь в туалете Хирама, то подвязывая ему галстук, то снимая с него пушинку, то застегивая и снова расстегивая пуговицу, говорил довольно громко и, казалось, даже отчетливо.
But he had some undefinable speech impediment that turned all his words into gibberish. Но в его речи был какой-то неуловимый дефект, превращавший слова в труху.
The problem was aggravated by the fact that Gargantua was quite a talker, and that he demanded confirmation after every sentence. Беда усугублялась тем, что Гаргантюа любил поговорить и после каждой фразы требовал от собеседника подтверждения.
"Isn't that right?" he would say, moving his head as if he was about to peck some bird feed with his large, well-shaped nose. "Isn't it true?" -- Ведь верно? - говорил он, ворочая головой, словно бы собирался своим большим хорошим носом клюнуть некий корм. -Ведь правильно?
These were the only words one could make out from Gargantua's speech. Только эти слова и были понятны в речах Гаргантюа.
The rest fused into a wonderfully persuasive rumble. Все остальное сливалось в чудный убедительный рокот.
At first, Mr. Berman agreed out of courtesy, but he soon fled. Мистер Бурман из вежливости соглашался и вскоре убежал.
People always agreed with Gargantua, so he considered himself capable of proving anything to anybody. Все соглашались с Гаргантюа, и он считал себя человеком, способным убедить кого угодно и в чем угодно.
"See," he told Palamidov, "you just don't know how to talk to people. -- Вот видите, - сказал он Паламидову, - вы не умеете разговаривать с людьми.
And I convinced him. А я его убедил.
I just proved to him that we no longer have the Jewish question at all, and he agreed with me. Только что я ему доказал, и он со мною согласился, что никакого еврейского вопроса у нас уже не существует.
Isn't that right?" Ведь верно? Ведь правильно?
Palamidov hadn't understood a word, so he nodded in agreement and turned his attention to the exchange between the German Orientalist and the car's attendant. Паламидов ничего не разобрал и, кивнув головой, стал вслушиваться в беседу, происходившую между немецким востоковедом и проводником вагона.
The attendant had long been trying to insert himself into the conversation, but only now did he finally find somebody who was in his league and available. Проводник давно порывался вступить в разговор и только сейчас нашел свободного слушателя по плечу.
First he inquired about his counterpart's position and full name, then he put his broom aside and slowly began: Узнав предварительно звание, а также имя и фамилию собеседника, проводник отставил веник в сторону и плавно начал:
"You may not know it, Citizen Professor, but there is this animal in Central Asia, it's called a camel. -- Вы, наверно, не слыхали, гражданин профессор, в Средней Азии есть такое животное, называется верблюд.
It has two humps on its back. У него на спине две кочки имеются.
And I knew this railroad man, Comrade Bossyuk, a baggage handler, you've probably heard about him. И был у меня железнодорожник знакомый, вы, наверно, слыхали, товарищ Должностюк, багажный раздатчик.
So he climbs onto this camel, gets between its humps, and hits the camel with a whip. Сел он на этого верблюда между кочек и ударил его хлыстом.
But the camel was mean, so it started squeezing him with its humps-almost squeezed him to death. Верблюд был злой и стал его кочками давить, чуть было вовсе не задавил.
Bossyuk managed to jump off, though. Должностюк, однако, успел соскочить.
He was a tough guy, as you've probably heard. Боевой был парень, вы, наверно, слыхали?
So now the camel spits all over his uniform, and it had just come back from the laundry . . ." Тут верблюд ему весь китель оплевал, а китель только из прачечной...
The evening's conversation was dying down. Вечерняя беседа догорала.
The clash of the two worlds ended peacefully. Столкновение двух миров окончилось благополучно.
Somehow it hadn't ended in a fight. Ссоры как-то не вышло.
The two systems-capitalist and socialist-would have to coexist, willy-nilly, on the special train for about a month. Сосуществование в литерном поезде двух систем -- капиталистической и социалистической -- волей-неволей должно было продлиться около месяца.
Mr. Heinrich, an enemy of world revolution, told an ancient travel joke, and then everybody headed for the dining car. People walked from car to car over shuddering metal plates and squinted against the piercing wind. Враг мировой революции, господин Гейнрих, рассказал старый дорожный анекдот, после чего все пошли в ресторан ужинать, переходя из вагона в вагон по трясущимся железным щитам и жмуря глаза от сквозного ветра.
In the dining car, however, the passengers split into separate groups. В ресторане, однако, население поезда расселось порознь.
During supper, the two sides sized each other up quietly. Тут же, за ужином, состоялись смотрины.
The outside world, as represented by the correspondents of the major newspapers and news agencies from around the globe, paid vodka its proper due and glanced with awful politeness at the factory workers in tall rough boots and at the Soviet journalists who showed up dressed casually in slippers and without their neckties. Заграница, представленная корреспондентами крупнейших газет и телеграфных агентств всего мира, чинно налегла на хлебное вино и с ужасной вежливостью посматривала на ударников в сапогах и на советских журналистов, которые по-домашнему явились в ночных туфлях и с одними запонками вместо галстуков.
All kinds of people sat in the dining car: Mr. Berman, a provincial from New York; a young Canadian woman, who had arrived from across the ocean just an hour before the train had departed, which was why she was still looking around in bewilderment as she hesitated over a cutlet on a long metal plate; a Japanese diplomat and another, younger Japanese man; Mr. Heinrich, whose yellow eyes were smirking for some reason; a young British diplomat with the slim waist of a tennis player; the German Orientalist who had listened so patiently to the car attendant's story about an odd animal with two humps on its back; an American economist; a Czechoslovakian; a Pole; four American correspondents, including a pastor who wrote for the YMCA paper; a blue-blooded American woman from a distinguished family with a Dutch surname, who was famous because a year earlier she had missed a train in the resort town of Mineralnye Vody and, for publicity, had hidden in the station's diner for a while, which caused an uproar in the American press. Разные люди сидели в вагон-ресторане: и провинциал из Нью-Йорка мистер Бурман, и канадская девушка, прибывшая из-за океана только за час до отхода литерного поезда и поэтому еще очумело вертевшая головой над котлетой в длинной металлической тарелочке, и японский дипломат, и другой японец, помоложе, и господин Гейнрих, желтые глаза которого почему-то усмехались, и молодой английский дипломат с тонкой теннисной талией, и немец-востоковед, весьма терпеливо выслушавший рассказ проводника о существовании странного животного с двумя кочками на спине, и американский экономист, и чехословак, и поляк, и четыре американских корреспондента, в том числе пастор, пишущий в газете союза христианских молодых людей, и стопроцентная американка из старинной пионерской семьи с голландской фамилией, которая прославилась тем, что в прошлом году отстала в Минеральных Водах от поезда и в целях рекламы некоторое время скрывалась в станционном буфете (это событие вызвало в американской прессе большой переполох.
For three days, the headlines screamed Три дня печатались статьи под заманчивыми заголовками:
"Girl from Old Family in Clutches of Wild Mountain Men" and "Девушка из старинной семьи в лапах диких кавказских горцев" и
"Ransom or Death." There were many others as well. "Смерть или выкуп"), и многие другие.
Some were simply hostile to anything Soviet, others were hoping to solve the mystery of the Asian soul overnight, and still others were honestly trying to understand what was going on in the land of the Soviets after all. Одни относились ко всему советскому враждебно, другие надеялись в наикратчайший срок разгадать загадочные души азиатов, третьи же старались добросовестно уразуметь, что же в конце концов происходит в Стране Советов.
The Soviet side dined rowdily at its own tables. The workers brought food in paper bags and went all out for glasses of tea with lemon in stainless-steel holders. Советская сторона шумела за своими столиками, Ударники принесли с собою еду в бумажных пакетах и налегли на чай в подстаканниках из белого крупповского металла.
The journalists, who were better off, ordered schnitzels, while Lavoisian, in a sudden bout of Slavonic pride, decided not to lose face in front of the foreigners and demanded saut?ed kidneys. Более состоятельные журналисты заказали шницеля, а Лавуазьян, которого внезапно охватил припадок славянизма, решил-- не ударить лицом в грязь перед иностранцами и потребовал почки-соте.
He didn't touch the kidneys, he had hated them since childhood, but he bristled with pride all the same and glanced defiantly at the foreign visitors. Почек он не съел, так как не любил их сызмальства, но тем не менее надулся гордостью и бросал на иноземцев вызывающие взгляды.
There were all kinds of people on the Soviet side as well. И на советской стороне были разные люди.
There was a worker from Sormovo, who had been selected for the trip at a general staff meeting; a construction worker from the Stalingrad Tractor Factory, who ten years earlier lay in the trenches opposite Baron Wrangel's troops-in the same field where his factory was later built; and a textile worker from Serpukhov, who was interested in the Eastern Line because it was going to speed up the deliveries of cotton to the textile-producing regions. Был здесь сормовский рабочий, посланный в поездку общим собранием, и строитель со Сталинградского тракторного завода, десять лет назад лежавший в окопах против Врангеля на том самом поле, где теперь стоит тракторный гигант, и ткач из Серпухова, заинтересованный Восточной Магистралью, потому что она должна ускорить доставку хлопка в текстильные районы.
There were metal workers from Leningrad, miners from the Donets Coal Basin, a mechanic from Ukraine, and the head of the delegation in a white Russian-style shirt with a large Bukhara Star that he had received for fighting against the Emir. Сидели тут и металлисты из Ленинграда, и шахтеры из Донбасса, и машинист с Украины, и руководитель делегации в белой русской рубашке с большой бухарской звездой, полученной за борьбу с эмиром.
The diplomat with the waistline of a tennis player would have been incredulous to learn that Gargantua, the short, mild-mannered versifier, had been taken prisoner by various armed Ukrainian bands on as many as eight separate occasions, and once was even executed by Makhno's anarchists. He really didn't like to talk about it-his memories of climbing out of the mass grave with a bullet hole in his shoulder were most unpleasant. Как бы удивился дипломат с теннисной талией, если бы узнал, что маленький вежливый стихотворец Гаргантюа восемь раз был в плену у разных гайдамацких атаманов и один раз даже был расстрелян махновцами, о чем не любил распространяться, так как сохранил неприятнейшие воспоминания, выбираясь с простреленным плечом из общей могилы.
The YMCA man would probably have gasped in horror were he to discover that the lighthearted Palamidov had chaired a Red Army tribunal; or that Lavoisian, while on assignment from his newspaper, had dressed as a woman and infiltrated a gathering of women Baptists, then wrote a lengthy anti-religious dispatch about it; or that none of the Soviets present had baptized their kids; or that as many as four of these fiends were writers. Возможно, что и представитель христианских молодых людей схватился бы за сердце, выяснив, что веселый Паламидов был председателем армейского трибунала, а Лавуазьян в интересах газетной информации переоделся женщиной и проник на собрание баптисток, о чем и написал большую антирелигиозную корреспонденцию, что ни один из присутствующих советских граждан не крестил своих детей и что среди этих исчадий имеются даже четыре писателя.
All kinds of people sat in the dining car. Разные люди сидели в вагон-ресторане.
On the second day of the journey, one prediction the plush-nosed prophet had made came true. На второй день сбылись слова плюшевого пророка.
As the train was rumbling and whooping on the bridge across the Volga at Syzran, the passengers struck up the song about Razin the Volga legend in their annoying city voices. Когда поезд, гремя и ухая, переходил Волгу по Сызранскому мосту, литерные пассажиры неприятными городскими голосами затянули песню о волжском богатыре.
While they were at it, they tried not to look each other in the eye. При этом они старались не смотреть друг другу в глаза.
The foreigners in the next car, who were unclear on the appropriate repertoire for the occasion, gave a rousing rendition of the Korobochka, with an equally peculiar chorus of В соседнем вагоне иностранцы, коим не было точно известно, где и что полагается петь, с воодушевлением исполняли "Эй, полна, полна коробочка" с не менее странным припевом:
"Ekh yukhnem!" No one sent a postcard to the plush-nosed man-they were too ashamed. "Эх, юхнем! " Открытки человеку с плюшевым носом никто не послал, было совестно.
Only Ukhudshansky held himself in check. Один лишь Ухудшанский крепился.
He didn't sing with the rest of them. Он не пел вместе со всеми.
While the train was overwhelmed by an orgy of singing, he alone kept quiet, clenched his teeth, and pretended to read A Complete Geographical Description of Our Land. Когда несенный разгул овладел поездом, один лишь он молчал, плотно сжимая зубы и делая вид, что читает "Полное географическое описание нашего отечества".
His punishment was severe. Он был строго наказан.
He succumbed to a musical paroxysm late at night, way past Samara. Around midnight, when everyone else was already asleep, a shaky voice came from Ukhudshansky's compartment: Музыкальный пароксизм случился с ним ночью, далеко за Самарой, В полночный час, когда необыкновенный поезд уже спал, из купе Ухудшанского послышался шатающийся голос:
"There's a cliff on the Volga, all covered with moss . . ." "Есть на Волге утес, диким мохом порос".
The journey had gotten the better of him in the end. Путешествие взяло свое.
At an even later hour, when even Ukhudshansky was finally asleep, the door at the end of the car opened, momentarily admitting the unfettered thunder of the wheels, and Ostap Bender appeared in the empty, glittering corridor. А еще позже, когда заснул и Ухудшанский, дверь с площадки отворилась, на секунду послышался вольный гром колес, и в пустой блистающий коридор, озираясь, вошел Остап Бендер.
He hesitated for a second, then sleepily waved off his doubts and opened the door to the first compartment he saw. Секунду он колебался, а потом сонно махнул рукой и раскрыл первую же дверь купе.
Gargantua, Ukhudshansky, and the photojournalist Menshov were all asleep under the blue nightlight. The fourth bunk, an upper, was empty. При свете синей ночной лампочки спали Гаргантюа, Ухудшанский и фотограф Меньшов, Четвертый, верхний, диванчик был пуст.
The grand strategist didn't hesitate. Великий комбинатор не стал раздумывать.
His legs weak from an arduous odyssey, irreparable losses, and two hours of standing on the car's outside steps, Bender climbed onto the bunk. Чувствуя слабость в ногах после тяжелых скитаний, невозвратимых утрат и двухчасового стояния на подножке вагона, он взобрался наверх.
Then, he had a miraculous vision: a milky-white boiled chicken, its legs pointing up like the shafts of a horse cart, sat on the small table by the window. Оттуда ему представилось чудесное видение -- у окна, на столике, задрав ножки вверх, как оглобли, лежала белотелая вареная курица.
"I'm following in the dubious footsteps of Panikovsky," whispered Ostap. -- Я иду по неверному пути Паниковского, -- прошептал Остап.
With that, he lifted the chicken to his bunk and ate it whole, without bread or salt. С этими словами он поднял курицу к себе и съел ее без хлеба и соли.
He stuck the bones under the firm linen bolster and, inhaling the inimitable smell of railroad paint, fell happily asleep to the sound of creaking partitions. Косточки он засунул под твердый холщовый валик. Он заснул счастливый, под скрипение переборок, вдыхая неповторимый железнодорожный запах краски.