OF HUMAN BONDAGE — БРЕМЯ СТРАСТЕЙ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ

Стандартный











































































OF HUMAN BONDAGE Бремя страстей человеческих
BY W. SOMERSET MAUGHAM Уильям Сомерсет Моэм
LIII ГЛАВА 53
Taking the paper with him Mr. Carey retired to his study. Захватив газету, мистер Кэри удалился в свой кабинет.
Philip changed his chair for that in which his uncle had been sitting (it was the only comfortable one in the room), and looked out of the window at the pouring rain. Филип пересел в кресло дяди (единственное удобное в комнате) и посмотрел в окно на завесу проливного дождя.
Even in that sad weather there was something restful about the green fields that stretched to the horizon. Даже в эту унылую погоду зеленые поля, тянувшиеся до горизонта, дышали покоем.
There was an intimate charm in the landscape which he did not remember ever to have noticed before. Во всей природе была какая-то душевность, очарование, которых он прежде не замечал.
Two years in France had opened his eyes to the beauty of his own countryside. Два года, проведенные во Франции, открыли ему глаза на красоту родного пейзажа.
He thought with a smile of his uncle's remark. Филип с улыбкой подумал о негодовании дяди.
It was lucky that the turn of his mind tended to flippancy. Какое счастье, что он родился с ироническим складом ума.
He had begun to realise what a great loss he had sustained in the death of his father and mother. Он уже стал понимать, чего он лишился из-за того, что смерть так рано унесла его отца с матерью.
That was one of the differences in his life which prevented him from seeing things in the same way as other people. Это несчастье раз навсегда исковеркало его отношение к жизни.
The love of parents for their children is the only emotion which is quite disinterested. Родительская любовь - единственное бескорыстное чувство на свете.
Among strangers he had grown up as best he could, but he had seldom been used with patience or forbearance. Он вырос среди чужих и редко встречал сердечное и чуткое к себе отношение.
He prided himself on his self-control. Он стал рано гордиться своим самообладанием.
It had been whipped into him by the mockery of his fellows. Оно было воспитано издевательствами однокашников.
Then they called him cynical and callous. И они же потом называли его черствым и бессердечным.
He had acquired calmness of demeanour and under most circumstances an unruffled exterior, so that now he could not show his feelings. Он научился сохранять внешнее спокойствие, владеть собой при любых обстоятельствах, не выставлять напоказ своих переживаний.
People told him he was unemotional; but he knew that he was at the mercy of his emotions: an accidental kindness touched him so much that sometimes he did not venture to speak in order not to betray the unsteadiness of his voice. Люди считали его бесчувственным, но он-то знал, что целиком находится во власти своих чувств: малейшее внимание, которое ему оказывали, так его трогало, что порой он не решался заговорить, боясь, что голос у него задрожит.
He remembered the bitterness of his life at school, the humiliation which he had endured, the banter which had made him morbidly afraid of making himself ridiculous; and he remembered the loneliness he had felt since, faced with the world, the disillusion and the disappointment caused by the difference between what it promised to his active imagination and what it gave. Он вспоминал горечь своих школьных лет, унижения, которым подвергался, злые насмешки товарищей, внушившие ему болезненную мнительность; он вспоминал щемящее чувство одиночества, которое испытал потом, разочарования, отчаяние - мир, в который он вошел, сулил его богатой фантазии одно, а на деле получалось совсем другое.
But notwithstanding he was able to look at himself from the outside and smile with amusement. И все-таки он умел смотреть на себя со стороны с иронической улыбкой.
"By Jove, if I weren't flippant, I should hang myself," he thought cheerfully. "Ей-богу, если бы не мое легкомыслие, я бы повесился",- весело подумал он.
His mind went back to the answer he had given his uncle when he asked him what he had learnt in Paris. Он вспомнил ответ, который дал дяде на вопрос, чему он научился в Париже.
He had learnt a good deal more than he told him. Он научился там куда большему, чем сказал.
A conversation with Cronshaw had stuck in his memory, and one phrase he had used, a commonplace one enough, had set his brain working. В памяти его сохранились разговор с Кроншоу и брошенная им фраза, хоть и не блиставшая новизной, но заставившая Филипа задуматься.
"My dear fellow," Cronshaw said, "there's no such thing as abstract morality." - Милый мой,- заметил Кроншоу,- такой штуки, как абстрактная мораль, вообще не существует.
When Philip ceased to believe in Christianity he felt that a great weight was taken from his shoulders; casting off the responsibility which weighed down every action, when every action was infinitely important for the welfare of his immortal soul, he experienced a vivid sense of liberty. Когда Филип перестал верить в бога, он почувствовал, что скинул с плеч тяжелое бремя; избавившись от чувства ответственности, которое отягощало каждый его поступок - ибо теперь от этого поступка не зависело спасение его бессмертной души,- он испытал блаженное чувство свободы.
But he knew now that this was an illusion. Но он понял, что это - только иллюзия.
When he put away the religion in which he had been brought up, he had kept unimpaired the morality which was part and parcel of it. Отринув веру, в которой он был воспитан, он сохранил нетронутой ее неотъемлемую часть - мораль.
He made up his mind therefore to think things out for himself. Отныне он решил додумываться до всего сам.
He determined to be swayed by no prejudices. Он больше не будет рабом предрассудков.
He swept away the virtues and the vices, the established laws of good and evil, with the idea of finding out the rules of life for himself. Долой узаконенные представления о добродетели и пороке, о добре и зле - он сам установит для себя жизненные правила.
He did not know whether rules were necessary at all. Да и нужны ли какие-нибудь правила вообще?
That was one of the things he wanted to discover. Это еще следовало выяснить.
Clearly much that seemed valid seemed so only because he had been taught it from his earliest youth. Многое, что он почитал, явно имело цену только потому, что было привито ему с детства.
He had read a number of books, but they did not help him much, for they were based on the morality of Christianity; and even the writers who emphasised the fact that they did not believe in it were never satisfied till they had framed a system of ethics in accordance with that of the Sermon on the Mount. Он прочел немало книг, но и они ему не помогли: ведь книги тоже основывались на христианской морали; даже те писатели, которые твердили, будто не верят в бога, не успокаивались, пока не выдумывали своей этической системы, во всем согласной с нагорной проповедью.
It seemed hardly worth while to read a long volume in order to learn that you ought to behave exactly like everybody else. Вряд ли стоило одолевать толстый фолиант, чтобы узнать в конце простую истину: поступай так, как поступают другие.
Philip wanted to find out how he ought to behave, and he thought he could prevent himself from being influenced by the opinions that surrounded him. Филипу нужно было знать, как себя вести, и он надеялся это выяснить, не поддаваясь чужим влияниям.
But meanwhile he had to go on living, and, until he formed a theory of conduct, he made himself a provisional rule. Но жизнь шла своим чередом, и пока он не установил собственных правил поведения, он дал себе совет:
"Follow your inclinations with due regard to the policeman round the corner." "Следуй своим естественным наклонностям, но с должной оглядкой на полицейского за углом".
He thought the best thing he had gained in Paris was a complete liberty of spirit, and he felt himself at last absolutely free. Самым ценным своим парижским приобретением он считал полную свободу духа; он чувствовал наконец, что с него спали все оковы.
In a desultory way he had read a good deal of philosophy, and he looked forward with delight to the leisure of the next few months. Без всякой системы он прочел много книг по философии и теперь с удовольствием думал о том, что ему предстоит несколько месяцев досуга.
He began to read at haphazard. Он принимался читать все, что попадалось под руку.
He entered upon each system with a little thrill of excitement, expecting to find in each some guide by which he could rule his conduct; he felt himself like a traveller in unknown countries and as he pushed forward the enterprise fascinated him; he read emotionally, as other men read pure literature, and his heart leaped as he discovered in noble words what himself had obscurely felt. За каждое новое философское учение он брался с жадностью, надеясь найти в нем руководство в жизни; он чувствовал себя путником в неведомой стране, и, чем дальше он продвигался вперед, тем больше захватывало его путешествие; он читал труды философов с таким же волнением, с каким другие читают романы: сердце его билось, когда в этих стройных формулах он находил подтверждение своим смутным догадкам.
His mind was concrete and moved with difficulty in regions of the abstract; but, even when he could not follow the reasoning, it gave him a curious pleasure to follow the tortuosities of thoughts that threaded their nimble way on the edge of the incomprehensible. У него был практический ум, и он с трудом разбирался в отвлеченных вопросах, но, даже когда он не мог уследить за рассуждениями автора, ему доставляло удовольствие следить за сложным ходом мысли, ловко балансирующей на самой грани постижимого.
Sometimes great philosophers seemed to have nothing to say to him, but at others he recognised a mind with which he felt himself at home. Иногда и великие философы не могли ответить ему на то, что его мучило, а к некоторым из них он чувствовал духовную близость.
He was like the explorer in Central Africa who comes suddenly upon wide uplands, with great trees in them and stretches of meadow, so that he might fancy himself in an English park. Он сравнивал себя с исследователем Африки, который неожиданно попал на обширное плоскогорье, покрытое высокими деревьями и зелеными лужайками, и вообразил, что находится в английском парке.
He delighted in the robust common sense of Thomas Hobbes; Spinoza filled him with awe, he had never before come in contact with a mind so noble, so unapproachable and austere; it reminded him of that statue by Rodin, L'Age d'Airain, which he passionately admired; and then there was Hume: the scepticism of that charming philosopher touched a kindred note in Philip; and, revelling in the lucid style which seemed able to put complicated thought into simple words, musical and measured, he read as he might have read a novel, a smile of pleasure on his lips. Его восхищала здравая рассудительность Томаса Гоббса; Спиноза приводил его в восторг: никогда еще он не встречал такого благородного, возвышенного и строгого ума, он напоминал Филипу статую Родена "L'Age d'airain"[*85], которой он всегда восхищался; познакомился он и с Юмом: его изящный скептицизм был близок Филипу, особенно же наслаждался он прозрачным слогом, таким размеренным и музыкальным; самые сложные понятия были выражены простыми словами. Филип читал его труд как роман, улыбаясь от удовольствия.
But in none could he find exactly what he wanted. Но ни у одного из них он не находил того, что искал.
He had read somewhere that every man was born a Platonist, an Aristotelian, a Stoic, or an Epicurean; and the history of George Henry Lewes (besides telling you that philosophy was all moonshine) was there to show that the thought of each philosopher was inseparably connected with the man he was. Где-то он прочел, что каждый человек рождается платоником, последователем Аристотеля, стоиком или эпикурейцем; история философии Джорджа-Генри Льюиса (если пренебречь его утверждением, что всякая философия - это бред) показывает, что образ мыслей философа неотделим от его характера.
When you knew that you could guess to a great extent the philosophy he wrote. Зная человека, можно в какой-то мере представить себе и его философию.
It looked as though you did not act in a certain way because you thought in a certain way, but rather that you thought in a certain way because you were made in a certain way. Итак, не поступки - следствие образа мыслей, а образ мыслей - следствие характера.
Truth had nothing to do with it. Истина тут ни при чем.
There was no such thing as truth. Истина вообще не существует.
Each man was his own philosopher, and the elaborate systems which the great men of the past had composed were only valid for the writers. Каждый человек сам себе философ, и сложные системы, придуманные знаменитыми философами прошлого, годятся разве что для писателей.
The thing then was to discover what one was and one's system of philosophy would devise itself. Задача заключается, следовательно, в том, чтобы изучить себя, и тогда философская система возникнет сама собой.
It seemed to Philip that there were three things to find out: man's relation to the world he lives in, man's relation with the men among whom he lives, and finally man's relation to himself. Филипу казалось важным уяснить себе три вопроса: отношение человека к миру, в котором он живет, отношение человека к людям, среди которых он живет, и, наконец, отношение человека к самому себе.
He made an elaborate plan of study. Он составил подробный план занятий.
The advantage of living abroad is that, coming in contact with the manners and customs of the people among whom you live, you observe them from the outside and see that they have not the necessity which those who practise them believe. Преимущество жизни за границей заключается в том, что, соприкасаясь с обычаями и нравами чужого народа, ты наблюдаешь их со стороны и видишь, что они вовсе не так уж непреложны, как думают те, кто их придерживается.
You cannot fail to discover that the beliefs which to you are self-evident to the foreigner are absurd. Трудно не заметить, что многие представления, которые вошли в твою плоть и кровь, иностранцам кажутся бессмысленными.
The year in Germany, the long stay in Paris, had prepared Philip to receive the sceptical teaching which came to him now with such a feeling of relief. Год в Германии и долгое пребывание в Париже подготовили Филипа к восприятию той философии скептицизма, которую он усвоил с огромным облегчением.
He saw that nothing was good and nothing was evil; things were merely adapted to an end. Он понял, что добро и зло - понятия относительные и люди просто приспосабливают эти понятия к своим целям.
He read The Origin of Species. Он прочел "Происхождение видов" Дарвина.
It seemed to offer an explanation of much that troubled him. Этот труд дал ему ответ на многие волновавшие его вопросы.
He was like an explorer now who has reasoned that certain natural features must present themselves, and, beating up a broad river, finds here the tributary that he expected, there the fertile, populated plains, and further on the mountains. Он чувствовал себя теперь как путешественник, который, рассчитывая встретить на своем пути тот или иной ландшафт, плывет вверх по большой реке и находит все, что он ожидал: тут - приток, там - плодородную долину, а за нею - горы.
When some great discovery is made the world is surprised afterwards that it was not accepted at once, and even on those who acknowledge its truth the effect is unimportant. Когда великое открытие уже сделано, мир удивляется, как его не признали сразу, но даже на тех, кто поверил в новую истину, она поначалу не оказывает существенного влияния.
The first readers of The Origin of Species accepted it with their reason; but their emotions, which are the ground of conduct, were untouched. Первые читатели "Происхождения видов" умом признали этот труд, но их чувства, определяющие человеческие поступки, не были затронуты.
Philip was born a generation after this great book was published, and much that horrified its contemporaries had passed into the feeling of the time, so that he was able to accept it with a joyful heart. Филип родился на несколько десятилетий позднее, чем вышла в свет эта замечательная книга; многое из того, что ужасало в ней современников, постепенно вошло в сознание, и он уже мог принять ее с легким сердцем.
He was intensely moved by the grandeur of the struggle for life, and the ethical rule which it suggested seemed to fit in with his predispositions. Великая эпопея борьбы за существование произвела на него глубочайшее впечатление, а обусловленные этой борьбой законы морали совпадали с его собственными взглядами.
He said to himself that might was right. Он говорил себе, что право всегда на стороне сильного.
Society stood on one side, an organism with its own laws of growth and self-preservation, while the individual stood on the other. По одну сторону стояло общество со своими законами развития и самосохранения, по другую - человеческая личность.
The actions which were to the advantage of society it termed virtuous and those which were not it called vicious. Поступки, которые шли на пользу обществу, назывались добродетельными, действия, которые шли ему во вред, именовались порочными.
Good and evil meant nothing more than that. Вот к этому и сводились понятия добра и зла.
Sin was a prejudice from which the free man should rid himself. Грех - пустой предрассудок, от которого свободному человеку пора избавиться.
Society had three arms in its contest with the individual, laws, public opinion, and conscience: the first two could be met by guile, guile is the only weapon of the weak against the strong: common opinion put the matter well when it stated that sin consisted in being found out; but conscience was the traitor within the gates; it fought in each heart the battle of society, and caused the individual to throw himself, a wanton sacrifice, to the prosperity of his enemy. В борьбе с человеческой личностью общество пускает в ход три оружия: закон, общественное мнение и совесть; закон и общественное мнение можно перехитрить (ведь только хитростью слабый и одолеет сильного, недаром людская молва считает: не пойман - не вор), но совесть - предатель в собственном стане. Она сражается в человеческой душе на стороне общества и заставляет личность приносить себя в жертву на алтарь противника.
For it was clear that the two were irreconcilable, the state and the individual conscious of himself. THAT uses the individual for its own ends, trampling upon him if he thwarts it, rewarding him with medals, pensions, honours, when he serves it faithfully; THIS, strong only in his independence, threads his way through the state, for convenience' sake, paying in money or service for certain benefits, but with no sense of obligation; and, indifferent to the rewards, asks only to be left alone. Ибо этих недругов - государство и осознавшего себя человека - примирить невозможно. Государство пользуется человеческой личностью для своих целей; если личность восстает против него, государство ее растаптывает; если же она добросовестно служит,- награждает медалями, пенсией и почестями. Личность, сильная только верой в свою независимость, прокладывает себе дорогу в государстве, потому что ей это удобно, и расплачивается деньгами или службой за предоставляемые ей блага, но отнюдь не чувствует себя обязанной за это; равнодушная к наградам, она требует одного: чтобы ее оставили в покое.
He is the independent traveller, who uses Cook's tickets because they save trouble, but looks with good-humoured contempt on the personally conducted parties. Это тот путешественник, который, избегая лишних хлопот, пользуется услугами агентства Кука, но с иронией относится к его экскурсиям.
The free man can do no wrong. Свободный человек не может никому причинять вреда.
He does everything he likes-if he can. Он делает, что хочет... если может.
His power is the only measure of his morality. Его сила - вот единственное мерило его нравственности.
He recognises the laws of the state and he can break them without sense of sin, but if he is punished he accepts the punishment without rancour. Признавая законы современного государства, он нарушает их, не считая, что совершил грех, зато и положенную кару принимает как нечто должное.
Society has the power. Ведь настоящая сила на стороне государства.
But if for the individual there was no right and no wrong, then it seemed to Philip that conscience lost its power. Но, если для человеческой личности понятия добра и зла не существуют, тогда, подумал Филип, теряет власть над ней и совесть.
It was with a cry of triumph that he seized the knave and flung him from his breast. С торжеством схватил он этого мошенника и выгнал из своего сердца.
But he was no nearer to the meaning of life than he had been before. Однако в чем смысл жизни, он понимал теперь не больше, чем раньше.
Why the world was there and what men had come into existence for at all was as inexplicable as ever. Зачем создан мир, для чего живут люди на земле, было для него так же неясно, как и прежде.
Surely there must be some reason. Есть же во всем этом какой-то смысл!
He thought of Cronshaw's parable of the Persian carpet. Филип вспомнил притчу Кроншоу о персидском ковре.
He offered it as a solution of the riddle, and mysteriously he stated that it was no answer at all unless you found it out for yourself. Тот предложил ее как разгадку смысла жизни, но тут же таинственно заявил, что каждый должен распутать этот узел сам.
"I wonder what the devil he meant," Philip smiled. - Черт его знает, что он хотел сказать,- улыбнулся Филип.
And so, on the last day of September, eager to put into practice all these new theories of life, Philip, with sixteen hundred pounds and his club-foot, set out for the second time to London to make his third start in life. И вот в последний день сентября, горя желанием поскорее проверить на деле свои новые теории, Филип с тысячью шестьюстами фунтами стерлингов в кармане и хромой ногой вторично отправился в Лондон, чтобы в третий раз начать жизнь сначала.