OF HUMAN BONDAGE — БРЕМЯ СТРАСТЕЙ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ

Стандартный











































































OF HUMAN BONDAGE Бремя страстей человеческих
BY W. SOMERSET MAUGHAM Уильям Сомерсет Моэм
L ГЛАВА 50
Philip could not get the unhappy event out of his head. Злосчастное происшествие никак не выходило у Филипа из головы.
What troubled him most was the uselessness of Fanny's effort. Больше всего его мучило, что подвижничество Фанни было таким бессмысленным.
No one could have worked harder than she, nor with more sincerity; she believed in herself with all her heart; but it was plain that self-confidence meant very little, all his friends had it, Miguel Ajuria among the rest; and Philip was shocked by the contrast between the Spaniard's heroic endeavour and the triviality of the thing he attempted. Никто не мог бы работать упорнее, чем она, и с таким жаром; она верила в себя всем сердцем; однако эта вера, очевидно, еще ничего не доказывала: она была у всех его друзей, в том числе у Мигеля Ахурии, а Филипа поражало несоответствие между героическими усилиями испанца и банальностью того, что он создает.
The unhappiness of Philip's life at school had called up in him the power of self-analysis; and this vice, as subtle as drug-taking, had taken possession of him so that he had now a peculiar keenness in the dissection of his feelings. Несчастливые школьные годы пробудили у Филипа страсть к самоанализу; этот порок, въедливый, как наркомания, завладел им, и он стал беспощаден в оценке собственных чувств.
He could not help seeing that art affected him differently from others. Он не мог не видеть, что искусство воздействует на него не так, как на других.
A fine picture gave Lawson an immediate thrill. Хорошая картина вызывала у Лоусона мгновенную реакцию.
His appreciation was instinctive. Его восприятие было инстинктивным.
Even Flanagan felt certain things which Philip was obliged to think out. Даже Фланаган чувствовал то, до чего Филипу приходилось додумываться.
His own appreciation was intellectual. Его восприятие было чисто интеллектуальным.
He could not help thinking that if he had in him the artistic temperament (he hated the phrase, but could discover no other) he would feel beauty in the emotional, unreasoning way in which they did. Он признавался себе, что, если бы у него был художественный темперамент (ненавидя это выражение, он никак не мог подыскать более подходящее), он ощущал бы прекрасное так же непосредственно, не рассуждая, как ощущали его другие.
He began to wonder whether he had anything more than a superficial cleverness of the hand which enabled him to copy objects with accuracy. Филип стал задумываться, есть ли в нем что-нибудь, кроме незамысловатой ловкости рук, позволяющей хорошо копировать.
That was nothing. Но ведь это ничего не стоит.
He had learned to despise technical dexterity. Он научился презирать техническую сноровку.
The important thing was to feel in terms of paint. Важно было живописное ощущение мира.
Lawson painted in a certain way because it was his nature to, and through the imitativeness of a student sensitive to every influence, there pierced individuality. Лоусон пишет по-своему потому, что этого требует его натура, и сквозь ученическое подражание и податливость чужим влияниям в его вещах видна индивидуальность.
Philip looked at his own portrait of Ruth Chalice, and now that three months had passed he realised that it was no more than a servile copy of Lawson. Филип поглядел на свой портрет Рут Чэлис и теперь, когда прошло три месяца, понял, что это всего лишь рабская копия работы Лоусона.
He felt himself barren. Он чувствовал свое бесплодие.
He painted with the brain, and he could not help knowing that the only painting worth anything was done with the heart. Он писал рассудком, а между тем отлично знал, что всякая мало-мальски хорошая картина пишется сердцем.
He had very little money, barely sixteen hundred pounds, and it would be necessary for him to practise the severest economy. У него было очень мало денег, меньше тысячи шестисот фунтов, и ему придется жестоко экономить.
He could not count on earning anything for ten years. Он не может рассчитывать на какие бы то ни было заработки еще лет десять.
The history of painting was full of artists who had earned nothing at all. История живописи знает множество биографий художников, которые вообще ничего не зарабатывали.
He must resign himself to penury; and it was worth while if he produced work which was immortal; but he had a terrible fear that he would never be more than second-rate. Он должен обречь себя на нищету; игра стоит свеч, если он создаст бессмертные произведения; но его мучил страх, что он всю жизнь останется посредственностью.
Was it worth while for that to give up one's youth, and the gaiety of life, and the manifold chances of being? А если так, стоит ли жертвовать молодостью, радостями жизни, всем ее бесконечным разнообразием?
He knew the existence of foreign painters in Paris enough to see that the lives they led were narrowly provincial. Он видел, как прозябают иностранные художники в Париже: их жизнь была ограниченной, провинциальной.
He knew some who had dragged along for twenty years in the pursuit of a fame which always escaped them till they sunk into sordidness and alcoholism. Он знал, что многие из них по двадцать лет гоняются за неуловимой славой и погрязают в конце концов в пьянстве и нищете.
Fanny's suicide had aroused memories, and Philip heard ghastly stories of the way in which one person or another had escaped from despair. Самоубийство Фанни напомнило немало подобных же историй, а Филип наслушался страшных рассказов о том, как люди спасаются от отчаяния.
He remembered the scornful advice which the master had given poor Fanny: it would have been well for her if she had taken it and given up an attempt which was hopeless. Он вспомнил издевательский совет, который мэтр дал бедной Фанни; как было бы хорошо, если бы она им воспользовалась и перестала добиваться того, что для нее было недостижимо.
Philip finished his portrait of Miguel Ajuria and made up his mind to send it to the Salon. Филип кончил портрет Мигеля Ахурии и решил выставить его в Салоне.
Flanagan was sending two pictures, and he thought he could paint as well as Flanagan. Фланаган посылал туда две свои картины, а Филипу казалось, что он пишет не хуже Фланагана.
He had worked so hard on the portrait that he could not help feeling it must have merit. Он так упорно работал над портретом, что не мог не поверить в его достоинства.
It was true that when he looked at it he felt that there was something wrong, though he could not tell what; but when he was away from it his spirits went up and he was not dissatisfied. Правда, когда Филип всматривался в портрет, ему казалось, что чего-то в нем недостает, хотя и не понимал, чего именно; но, когда картины не было у него перед глазами, он приободрялся и даже чувствовал какое-то удовлетворение.
He sent it to the Salon and it was refused. Он отправил портрет в Салон и получил отказ.
He did not mind much, since he had done all he could to persuade himself that there was little chance that it would be taken, till Flanagan a few days later rushed in to tell Lawson and Philip that one of his pictures was accepted. Его это не очень огорчило: он ведь всячески убеждал себя наперед, что его работа вряд ли будет принята. Но вот прошло несколько дней, к ним в мастерскую ворвался Фланаган и сообщил, что одна из его картин одобрена жюри.
With a blank face Philip offered his congratulations, and Flanagan was so busy congratulating himself that he did not catch the note of irony which Philip could not prevent from coming into his voice. Филип с каменным лицом поздравил его, а Фланаган был поглощен тем, что поздравлял самого себя, и не услышал иронической нотки в его голове.
Lawson, quicker-witted, observed it and looked at Philip curiously. Более наблюдательный Лоусон сразу ее уловил и искоса поглядел на Филипа.
His own picture was all right, he knew that a day or two before, and he was vaguely resentful of Philip's attitude. Его собственная картина была одобрена, он знал об этом уже дня два, и насмешка Филипа неприятно его кольнула.
But he was surprised at the sudden question which Philip put him as soon as the American was gone. Но его удивил неожиданный вопрос, который Филип ему задал, как только американец вышел:
"If you were in my place would you chuck the whole thing?" - На моем месте вы небось бросили бы все к черту?
"What do you mean?" - То есть как это?
"I wonder if it's worth while being a second-rate painter. - Да вот я все думаю, стоит ли быть посредственным художником.
You see, in other things, if you're a doctor or if you're in business, it doesn't matter so much if you're mediocre. В другой профессии - если вы, например, врач или коммерсант - там не так важно, есть ли у вас талант или нет.
You make a living and you get along. Зарабатываете деньги, и ладно.
But what is the good of turning out second-rate pictures?" Но стоит ли писать посредственные картины?
Lawson was fond of Philip and, as soon as he thought he was seriously distressed by the refusal of his picture, he set himself to console him. Лоусон был очень привязан к Филипу и, поняв, что друг всерьез опечален отказом жюри, принялся его утешать.
It was notorious that the Salon had refused pictures which were afterwards famous; it was the first time Philip had sent, and he must expect a rebuff; Flanagan's success was explicable, his picture was showy and superficial: it was just the sort of thing a languid jury would see merit in. Кто же не знает, что Салон отказывался от картин, которые потом становились знаменитыми; ведь Филип послал туда свою вещь в первый раз и должен был ожидать неудачи; в успехе Фланагана нет ничего удивительного: его картина эффектна, хоть и очень поверхностна,- это как раз то, что должно нравиться пресыщенным судьям.
Philip grew impatient; it was humiliating that Lawson should think him capable of being seriously disturbed by so trivial a calamity and would not realise that his dejection was due to a deep-seated distrust of his powers. Филип стал злиться: его обидело, что Лоусон считает его способным всерьез огорчаться из-за такой ерунды и не понимает, что уныние его объясняется неверием в свои силы.
Of late Clutton had withdrawn himself somewhat from the group who took their meals at Gravier's, and lived very much by himself. Клаттон в последнее время отдалился от компании, обедавшей у "Гравье", и жил сам по себе.
Flanagan said he was in love with a girl, but Clutton's austere countenance did not suggest passion; and Philip thought it more probable that he separated himself from his friends so that he might grow clear with the new ideas which were in him. Фланаган уверял, будто он влюблен в какую-то девушку, но суровая внешность Клаттона как-то не вязалась со словом "страсть", и Филип считал куда более вероятным, что он отгородился от друзей для того, чтобы получше продумать те новые идеи, которые у него зародились.
But that evening, when the others had left the restaurant to go to a play and Philip was sitting alone, Clutton came in and ordered dinner. Однажды, когда его товарищи сразу же после ужина ушли из ресторана, чтобы попасть в театр, и Филип остался за столиком один, к нему подсел Клаттон и заказал ужин.
They began to talk, and finding Clutton more loquacious and less sardonic than usual, Philip determined to take advantage of his good humour. Они разговорились, и, увидев, что Клаттон сегодня общительнее и добродушнее обычного, Филип решил воспользоваться его хорошим настроением.
"I say I wish you'd come and look at my picture," he said. "I'd like to know what you think of it." - Я бы хотел, чтобы вы поглядели на мою картину,- сказал он.- Мне важно знать, что вы о ней думаете.
"No, I won't do that." - Нет, не стану я глядеть.
"Why not?" asked Philip, reddening. - Почему? - краснея, спросил Филип.
The request was one which they all made of one another, and no one ever thought of refusing. Просьба была обычная в их кругу, и никто не подумал бы ответить на нее отказом.
Clutton shrugged his shoulders. Клаттон пожал плечами.
"People ask you for criticism, but they only want praise. - Люди просят высказать мнение, а ждут только похвалы.
Besides, what's the good of criticism? Да и какой смысл давать чему-нибудь оценку?
What does it matter if your picture is good or bad?" Что за важность - хороша или плоха ваша картина?
"It matters to me." - Это важно знать мне.
"No. - Неправда.
The only reason that one paints is that one can't help it. Картины пишут только потому, что не могут не писать.
It's a function like any of the other functions of the body, only comparatively few people have got it. Это такая же функция организма, как и всякая другая, только она присуща далеко не всем людям.
One paints for oneself: otherwise one would commit suicide. Картины пишут для себя; в противном случае надо кончать самоубийством.
Just think of it, you spend God knows how long trying to get something on to canvas, putting the sweat of your soul into it, and what is the result? Вы только вдумайтесь: тратишь бог знает сколько времени, чтобы выразить что-то на холсте, вкладываешь в это все силы своей души, а чем все это кончается?
Ten to one it will be refused at the Salon; if it's accepted, people glance at it for ten seconds as they pass; if you're lucky some ignorant fool will buy it and put it on his walls and look at it as little as he looks at his dining-room table. В девяти случаях из десяти картину не примут в Салон, а если ее и возьмут, посетитель взглянет на нее мимоходом - и только; если вам повезет, ее купит какой-нибудь безграмотный болван, повесит на стенку и перестанет замечать, как свой обеденный стол.
Criticism has nothing to do with the artist. Критика не имеет к художнику никакого отношения.
It judges objectively, but the objective doesn't concern the artist." Она рассматривает явления искусства объективно, а объективность художника не интересует.
Clutton put his hands over his eyes so that he might concentrate his mind on what he wanted to say. Клаттон прикрыл руками глаза, словно для того, чтобы получше сосредоточиться на том, что он хочет сказать.
"The artist gets a peculiar sensation from something he sees, and is impelled to express it and, he doesn't know why, he can only express his feeling by lines and colours. - Художник получает свое особое ощущение от видимого мира и не может не выразить его; он сам не понимает, почему это ощущение он выражает при помощи линий и красок.
It's like a musician; he'll read a line or two, and a certain combination of notes presents itself to him: he doesn't know why such and such words call forth in him such and such notes; they just do. С музыкантом происходит то же самое: стоит ему прочесть несколько строк, как в голове у него возникает комбинация звуков; он не знает, почему те или иные слова вызывают в его воображении те или иные звуки, но это так.
And I'll tell you another reason why criticism is meaningless: a great painter forces the world to see nature as he sees it; but in the next generation another painter sees the world in another way, and then the public judges him not by himself but by his predecessor. И я могу привести вам еще один довод в пользу того, что всякая критика бессмысленна: великий художник заставляет людей видеть природу так, как видит ее он; но приходит следующее поколение, и другой великий художник видит мир уже по-иному, современники же судят о нем не по его законам, а сравнивая его с предшественником.
So the Barbizon people taught our fathers to look at trees in a certain manner, and when Monet came along and painted differently, people said: But trees aren't like that. Так, например, барбизонцы[*80] учили наших отцов смотреть на деревья определенным образом, а когда появился Моне и стал писать иначе, люди сказали: "Но ведь деревья совсем не такие!"
It never struck them that trees are exactly how a painter chooses to see them. Им было невдомек, что деревья всегда такие, какими предпочел увидеть их художник.
We paint from within outwards-if we force our vision on the world it calls us great painters; if we don't it ignores us; but we are the same. Мы рисуем, изнутри приближаясь к внешнему миру; если нам удается навязать свое ви?дение другим, нас зовут великими художниками; если не удается, нас не признают, но мы-то сами остаемся такими, как есть.
We don't attach any meaning to greatness or to smallness. Величие или ничтожество не играет для нас никакой роли.
What happens to our work afterwards is unimportant; we have got all we could out of it while we were doing it." Неважно, какая судьба постигнет нашу работу: мы получили от нее все, что она могла нам дать, покуда мы ее делали.
There was a pause while Clutton with voracious appetite devoured the food that was set before him. Philip, smoking a cheap cigar, observed him closely. Наступило молчание; Клаттон с волчьим аппетитом поглощал пищу; Филип, куря дешевую сигару, пристально его разглядывал.
The ruggedness of the head, which looked as though it were carved from a stone refractory to the sculptor's chisel, the rough mane of dark hair, the great nose, and the massive bones of the jaw, suggested a man of strength; and yet Philip wondered whether perhaps the mask concealed a strange weakness. Грубо высеченная голова, словно из камня, который плохо поддается резцу ваятеля, непокорная копна темных волос, огромный нос и тяжелая линия нижней челюсти - все говорило о силе, и тем не менее Филипу казалось, что за этой внешностью скрывается тайная слабость.
Clutton's refusal to show his work might be sheer vanity: he could not bear the thought of anyone's criticism, and he would not expose himself to the chance of a refusal from the Salon; he wanted to be received as a master and would not risk comparisons with other work which might force him to diminish his own opinion of himself. Отказ Клаттона показывать свои работы мог быть вызван одним тщеславием: он не терпел и тени критики и не желал подвергать себя риску получить отказ Салона; ему хотелось быть признанным мастером, и он боялся сравнения с другими художниками, которое может нанести удар его самолюбию.
During the eighteen months Philip had known him Clutton had grown more harsh and bitter; though he would not come out into the open and compete with his fellows, he was indignant with the facile success of those who did. За те полтора года, которые Филип его знал, Клаттон стал жестче и злее; отказываясь идти на открытое соревнование со своими товарищами, он тем не менее негодовал, видя легкий успех тех, кто на это решался.
He had no patience with Lawson, and the pair were no longer on the intimate terms upon which they had been when Philip first knew them. Его раздражал Лоусон, и они уже не были в таких близких отношениях, как тогда, когда Филип с ними познакомился.
"Lawson's all right," he said contemptuously, "he'll go back to England, become a fashionable portrait painter, earn ten thousand a year and be an A. R. A. before he's forty. - За Лоусона нечего бояться,- говорил Клаттон презрительно,- вернется в Англию, станет модным портретистом, будет зарабатывать десять тысяч в год; его выберут в Академию, прежде чем ему стукнет сорок.
Portraits done by hand for the nobility and gentry!" Оригинальные портреты для знати.
Philip, too, looked into the future, and he saw Clutton in twenty years, bitter, lonely, savage, and unknown; still in Paris, for the life there had got into his bones, ruling a small cenacle with a savage tongue, at war with himself and the world, producing little in his increasing passion for a perfection he could not reach; and perhaps sinking at last into drunkenness. Филипу тоже захотелось заглянуть в будущее, и он увидел Клаттона через двадцать лет - желчного, одинокого, одичавшего и никому не известного; он по-прежнему живет в Париже, потому что это существование стало для него привычным, командует маленьким c?nacle[*81], который боится его беспощадного, как бич, языка, враждует с самим собой и со всем миром, почти ничего не делает из-за все возрастающего требования совершенства, которого не может достичь, и в конце концов спивается.
Of late Philip had been captivated by an idea that since one had only one life it was important to make a success of it, but he did not count success by the acquiring of money or the achieving of fame; he did not quite know yet what he meant by it, perhaps variety of experience and the making the most of his abilities. Последнее время Филипа грызла мысль, что, раз человеку дана только одна жизнь, ему нужно добиться в ней успеха; но под успехом он подразумевал не деньги, не славу; он еще не очень отчетливо понимал, что это такое - может быть, богатство переживаний или наиболее полное проявление своих способностей.
It was plain anyway that the life which Clutton seemed destined to was failure. Ему было ясно, что Клаттону суждена жизнь неудачника.
Its only justification would be the painting of imperishable masterpieces. Единственным оправданием были бы нетленные шедевры.
He recollected Cronshaw's whimsical metaphor of the Persian carpet; he had thought of it often; but Cronshaw with his faun-like humour had refused to make his meaning clear: he repeated that it had none unless one discovered it for oneself. Он вспомнил причудливое сравнение жизни с персидским ковром, которое как-то привел Кроншоу (Филип часто о нем раздумывал); Кроншоу тогда только улыбнулся своей улыбкой сатира и отказался раскрыть смысл этой метафоры; он сказал, что каждый должен сам понять ее значение, не то она теряет всякий смысл...
It was this desire to make a success of life which was at the bottom of Philip's uncertainty about continuing his artistic career. Вот это желание преуспеть в жизни и рождало у Филипа неуверенность в том, что он должен продолжать свою карьеру художника.
But Clutton began to talk again. Но тут Клаттон заговорил снова:
"D'you remember my telling you about that chap I met in Brittany? - Помните, я вам рассказывал о художнике, которого встретил в Бретани?
I saw him the other day here. Я видел его на днях здесь...
He's just off to Tahiti. Он собирался ехать на Таити.
He was broke to the world. Ни гроша за душой.
He was a brasseur d'affaires, a stockbroker I suppose you call it in English; and he had a wife and family, and he was earning a large income. Был прежде brasseur d'affaires[*82], биржевым маклером. Отец семейства, много зарабатывал.
He chucked it all to become a painter. Все бросил, чтобы стать художником.
He just went off and settled down in Brittany and began to paint. Ушел из дома, поселился в Бретани, стал писать.
He hadn't got any money and did the next best thing to starving." Денег у него не было, чуть не подох с голоду.
"And what about his wife and family?" asked Philip. - А что стало с женой и детьми? - спросил Филип.
"Oh, he dropped them. - Ну, их он тоже бросил.
He left them to starve on their own account." Предоставил подыхать с голоду самостоятельно.
"It sounds a pretty low-down thing to do." - По-моему, это все-таки подлость.
"Oh, my dear fellow, if you want to be a gentleman you must give up being an artist. - Ну, знаете, милый, ежели вы хотите быть рыцарем, вам нельзя быть художником.
They've got nothing to do with one another. Одно с другим никак не вяжется.
You hear of men painting pot-boilers to keep an aged mother-well, it shows they're excellent sons, but it's no excuse for bad work. Когда вам рассказывают о человеке, малюющем всякую халтуру, чтобы прокормить престарелую мать, вы понимаете, что он - отличный сын, но это отнюдь не оправдание тому, что он пишет дрянь.
They're only tradesmen. Такие люди - торгаши, а не художники.
An artist would let his mother go to the workhouse. А вот художник предпочтет отправить мать в богадельню.
There's a writer I know over here who told me that his wife died in childbirth. Я знаю одного писателя, он мне рассказывал, как его жена умирала во время родов.
He was in love with her and he was mad with grief, but as he sat at the bedside watching her die he found himself making mental notes of how she looked and what she said and the things he was feeling. Он любил ее и чуть не обезумел от горя, но, когда сидел у ее постели - а она была уже при смерти,- поймал себя на том, что старается запомнить, как жена выглядит и что она говорит и что чувствует он сам.
Gentlemanly, wasn't it?" Не очень-то по-рыцарски, а?
"But is your friend a good painter?" asked Philip. - А этот ваш друг - хороший художник? - спросил Филип.
"No, not yet, he paints just like Pissarro. - Нет, пока нет, он пишет совсем как Писарро.
He hasn't found himself, but he's got a sense of colour and a sense of decoration. Он еще себя не нашел, но у него есть чувство цвета и декоративное чутье.
But that isn't the question. Но дело совсем не в этом.
It's the feeling, and that he's got. Все дело в художественном темпераменте, а он у него настоящий.
He's behaved like a perfect cad to his wife and children, he's always behaving like a perfect cad; the way he treats the people who've helped him-and sometimes he's been saved from starvation merely by the kindness of his friends-is simply beastly. Он вел себя как последний подлец по отношению к жене и детям, он со всеми ведет себя как подлец; вы бы видели, как он обращается с людьми, которые ему помогают - а ведь иногда только добрые друзья и не давали ему умереть с голоду,- просто ужасно!
He just happens to be a great artist." И тем не менее он великий художник.
Philip pondered over the man who was willing to sacrifice everything, comfort, home, money, love, honour, duty, for the sake of getting on to canvas with paint the emotion which the world gave him. Филип раздумывал о человеке, который охотно пожертвовал всем - покоем, домашним очагом, деньгами, любовью, честью, долгом,- ради того, чтобы запечатлеть на холсте красками те ощущения, которые порождал в нем мир.
It was magnificent, and yet his courage failed him. В этом было величие, но у него самого на такой подвиг не хватало отваги.
Thinking of Cronshaw recalled to him the fact that he had not seen him for a week, and so, when Clutton left him, he wandered along to the cafe in which he was certain to find the writer. Вспомнив о Кроншоу, Филип подумал, что не видел его уже целую неделю, и, расставшись с Клаттоном, побрел в кафе, где постоянно бывал писатель.
During the first few months of his stay in Paris Philip had accepted as gospel all that Cronshaw said, but Philip had a practical outlook and he grew impatient with the theories which resulted in no action. В первые месяцы своего пребывания в Париже он принимал как откровение все, что говорил Кроншоу, но у Филипа был практический склад ума, и ему надоели теории, которые не претворялись в действие.
Cronshaw's slim bundle of poetry did not seem a substantial result for a life which was sordid. Тоненькая тетрадка стихов Кроншоу не казалась Филипу достойным результатом убого прожитой жизни.
Philip could not wrench out of his nature the instincts of the middle-class from which he came; and the penury, the hack work which Cronshaw did to keep body and soul together, the monotony of existence between the slovenly attic and the cafe table, jarred with his respectability. Филип не мог избавиться от мещанских представлений того класса, из которого вышел, а нужда, поденщина, которой приходилось заниматься Кроншоу ради того, чтобы как-то существовать, унылая череда дней, проведенных между грязной мансардой и столиком в кафе, казались ему малопочтенными.
Cronshaw was astute enough to know that the young man disapproved of him, and he attacked his philistinism with an irony which was sometimes playful but often very keen. Кроншоу был достаточно проницателен и понимал, что молодой человек его осуждает; он накидывался на мещанские представления Филипа с иронией, которая порой была шутливой, но часто ранила не на шутку.
"You're a tradesman," he told Philip, "you want to invest life in consols so that it shall bring you in a safe three per cent. - Вы - по натуре торгаш,- говорил он Филипу,- вы желаете поместить вашу жизнь в ценные бумаги, которые принесут вам верных три процента дохода.
I'm a spendthrift, I run through my capital. Я же расточитель, я трачу основной капитал.
I shall spend my last penny with my last heartbeat." И спущу последний пенс вместе с последним дыханием.
The metaphor irritated Philip, because it assumed for the speaker a romantic attitude and cast a slur upon the position which Philip instinctively felt had more to say for it than he could think of at the moment. Метафора возмутила Филипа, потому что позволяла его собеседнику принять романтическую позу и порочила его собственное отношение к жизни, а Филип интуитивно понимал, что оно вернее, хоть и не мог объяснить его словами.
But this evening Philip, undecided, wanted to talk about himself. Но в этот вечер Филипа одолевали сомнения, и ему хотелось поговорить о себе.
Fortunately it was late already and Cronshaw's pile of saucers on the table, each indicating a drink, suggested that he was prepared to take an independent view of things in general. К счастью, было уже поздно и стопка блюдечек возле Кроншоу, обозначавшая число выпитых рюмок, позволяла надеяться, что писатель готов непредвзято подойти к любому вопросу.
"I wonder if you'd give me some advice," said Philip suddenly. - Интересно, сможете ли вы дать мне один совет? - внезапно спросил его Филип.
"You won't take it, will you?" - Вы же его все равно не примете.
Philip shrugged his shoulders impatiently. Филип раздраженно повел плечами:
"I don't believe I shall ever do much good as a painter. - Мне кажется, что из меня никогда не выйдет хорошего художника.
I don't see any use in being second-rate. А посредственностью быть бессмысленно.
I'm thinking of chucking it." Вот я и подумываю все это бросить.
"Why shouldn't you?" - И что же вас останавливает?
Philip hesitated for an instant. Филип секунду поколебался.
"I suppose I like the life." - Наверно, мне нравится эта жизнь.
A change came over Cronshaw's placid, round face. Безучастное круглое лицо Кроншоу вдруг искривилось.
The corners of the mouth were suddenly depressed, the eyes sunk dully in their orbits; he seemed to become strangely bowed and old. Углы рта трагически сжались, глаза помутнели и глубоко ушли в глазницы; он как-то сразу сгорбился и постарел.
"This?" he cried, looking round the cafe in which they sat. - Эта жизнь? - закричал он, оглядывая кафе, где они сидели.
His voice really trembled a little. "If you can get out of it, do while there's time." Голос его слегка дрожал.- Если вы можете из нее выбраться, спешите, пока не поздно.
Philip stared at him with astonishment, but the sight of emotion always made him feel shy, and he dropped his eyes. Филип смотрел на него с изумлением, но всякое проявление чувств его стесняло, и он опустил глаза.
He knew that he was looking upon the tragedy of failure. Перед ним была олицетворенная трагедия неудачника.
There was silence. Наступило молчание.
Philip thought that Cronshaw was looking upon his own life; and perhaps he considered his youth with its bright hopes and the disappointments which wore out the radiancy; the wretched monotony of pleasure, and the black future. Филип понимал, что Кроншоу оглядывает сейчас свою собственную жизнь - молодость с ее радужными надеждами и длинную вереницу разочарований, от которых поблекли все краски, жалкое однообразие наслаждений, беспросветное будущее.
Philip's eyes rested on the little pile of saucers, and he knew that Cronshaw's were on them too. Глаза Филипа были прикованы к стопке блюдечек, и он знал, что Кроншоу тоже не сводит с нее глаз.