OF HUMAN BONDAGE — БРЕМЯ СТРАСТЕЙ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ

Стандартный











































































OF HUMAN BONDAGE - CHAPTER XXVI
OF HUMAN BONDAGE Бремя страстей человеческих
BY W. SOMERSET MAUGHAM Уильям Сомерсет Моэм
XXVI ГЛАВА 26
Philip had spent three months in Heidelberg when one morning the Frau Professor told him that an Englishman named Hayward was coming to stay in the house, and the same evening at supper he saw a new face. Филип пробыл в Гейдельберге три месяца, когда однажды утром фрау профессорша сообщила ему, что к ним приезжает англичанин по фамилии Хейуорд, и в тот же вечер за ужином он увидел новое лицо.
For some days the family had lived in a state of excitement. Уже несколько дней семейство Эрлин пребывало в большом возбуждении.
First, as the result of heaven knows what scheming, by dint of humble prayers and veiled threats, the parents of the young Englishman to whom Fraulein Thekla was engaged had invited her to visit them in England, and she had set off with an album of water colours to show how accomplished she was and a bundle of letters to prove how deeply the young man had compromised himself. Прежде всего в результате бог знает каких интриг, униженных просьб и скрытых угроз родители молодого англичанина, с которым была помолвлена фрейлейн Текла, пригласили ее погостить у них в Англии; она пустилась в путь, вооружившись альбомом акварелей (наглядным свидетельством ее совершенств) и пачкой писем (неопровержимым доказательством того, как далеко зашел молодой человек).
A week later Fraulein Hedwig with radiant smiles announced that the lieutenant of her affections was coming to Heidelberg with his father and mother. Неделю спустя сияющая фрейлейн Гедвига объявила о предстоящем приезде в Гейдельберг своего возлюбленного лейтенанта и его родителей.
Exhausted by the importunity of their son and touched by the dowry which Fraulein Hedwig's father offered, the lieutenant's parents had consented to pass through Heidelberg to make the young woman's acquaintance. Измученные приставаниями сына и тронутые до глубины души размерами приданого, обещанного отцом фрейлейн Гедвиги, они согласились проездом остановиться в Гейдельберге, чтобы познакомиться с молодой девушкой.
The interview was satisfactory and Fraulein Hedwig had the satisfaction of showing her lover in the Stadtgarten to the whole of Frau Professor Erlin's household. Встреча прошла благополучно, и фрейлейн Гедвига смогла похвастаться своим возлюбленным в городском саду перед всеми домочадцами фрау профессорши.
The silent old ladies who sat at the top of the table near the Frau Professor were in a flutter, and when Fraulein Hedwig said she was to go home at once for the formal engagement to take place, the Frau Professor, regardless of expense, said she would give a Maibowle. Молчаливые старушки, сидевшие во главе стола, возле фрау профессорши, были вне себя от волнения, а когда фрейлейн Гедвига объявила, что возвращается домой, где состоится официальная помолвка, фрау профессорша решилась, не считаясь с затратами, пригласить всех на майский пунш.
Professor Erlin prided himself on his skill in preparing this mild intoxicant, and after supper the large bowl of hock and soda, with scented herbs floating in it and wild strawberries, was placed with solemnity on the round table in the drawing-room. Профессор Эрлин гордился своим умением готовить этот не слишком крепкий напиток, и после ужина на круглый стол в гостиной торжественно водрузили большую чашу рейнвейна с содовой водой, в которой плавали ароматные травы и земляника.
Fraulein Anna teased Philip about the departure of his lady-love, and he felt very uncomfortable and rather melancholy. Фрейлейн Анна поддразнивала Филипа, что дама его сердца уезжает; ему было не по себе, он испытывал легкую меланхолию.
Fraulein Hedwig sang several songs, Fraulein Anna played the Wedding March, and the Professor sang Die Wacht am Rhein. Фрейлейн Гедвига спела несколько романсов, фрейлейн Анна сыграла «Свадебный марш», а профессор Эрлин исполнил «Die Wacht am Rein»[*14].
Amid all this jollification Philip paid little attention to the new arrival. В разгаре празднества Филип уделял мало внимания приезжему англичанину.
They had sat opposite one another at supper, but Philip was chattering busily with Fraulein Hedwig, and the stranger, knowing no German, had eaten his food in silence. За ужином они сидели друг против друга, но Филип был занят болтовней с фрейлейн Гедвигой, а незнакомец, не зная немецкого языка, молча поглощал пищу.
Philip, observing that he wore a pale blue tie, had on that account taken a sudden dislike to him. Заметив на нем голубой галстук, Филип сразу же почувствовал к нему неприязнь.
He was a man of twenty-six, very fair, with long, wavy hair through which he passed his hand frequently with a careless gesture. Это был светлый блондин с длинными вьющимися волосами,— он часто проводил по ним небрежной рукой.
His eyes were large and blue, but the blue was very pale, and they looked rather tired already. Его большие голубые глаза казались слишком светлыми, в них уже проглядывала какая-то усталость, хотя незнакомцу было лет двадцать шесть.
He was clean-shaven, and his mouth, notwithstanding its thin lips, was well-shaped. Лицо бритое, рот хорошо очерчен, но губы чересчур тонки.
Fraulein Anna took an interest in physiognomy, and she made Philip notice afterwards how finely shaped was his skull, and how weak was the lower part of his face. Фрейлейн Анна считала себя хорошей физиогномисткой и обратила внимание Филипа на изящные линии его лба и бесхарактерный подбородок.
The head, she remarked, was the head of a thinker, but the jaw lacked character. По ее словам, у него была голова мыслителя, но челюсть указывала на слабоволие.
Fraulein Anna, foredoomed to a spinster's life, with her high cheek-bones and large misshapen nose, laid great stress upon character. Фрейлейн Анне с ее выдающимися скулами и большим неправильным носом суждено было остаться старой девой, поэтому она придавала большое значение характеру.
While they talked of him he stood a little apart from the others, watching the noisy party with a good-humoured but faintly supercilious expression. Пока они обсуждали Хейуорда, тот стоял немного в стороне от других, наблюдая за их шумным весельем с добродушным, чуть-чуть надменным выражением лица.
He was tall and slim. He held himself with a deliberate grace. Он был высок, строен и умел держать себя в обществе.
Weeks, one of the American students, seeing him alone, went up and began to talk to him. Один из американских студентов, по фамилии Уикс, заметив его одиночество, подошел и завязал с ним беседу.
The pair were oddly contrasted: the American very neat in his black coat and pepper-and-salt trousers, thin and dried-up, with something of ecclesiastical unction already in his manner; and the Englishman in his loose tweed suit, large-limbed and slow of gesture. Они представляли собой любопытный контраст: аккуратный американец в черном пиджаке и темно-серых брюках, тощий и словно высохший, с уже сквозящей в его манерах елейностью церковника, и англичанин в свободном грубошерстном костюме, с длинными руками и ногами и медлительными жестами.
Philip did not speak to the newcomer till next day. Филип заговорил с приезжим только на следующий день.
They found themselves alone on the balcony of the drawing-room before dinner. Перед обедом они оказались вдвоем на балконе.
Hayward addressed him. "You're English, aren't you?" — Вы англичанин? — обратился к Филипу Хейуорд.
"Yes." — Да.
"Is the food always as bad it was last night?" — Здесь всегда так плохо кормят, как вчера вечером?
"It's always about the same." — Кормят всегда одинаково.
"Beastly, isn't it?" — Отвратительно, не правда ли?
"Beastly." — Да, отвратительно.
Philip had found nothing wrong with the food at all, and in fact had eaten it in large quantities with appetite and enjoyment, but he did not want to show himself a person of so little discrimination as to think a dinner good which another thought execrable. До сих пор пища вполне удовлетворяла Филипа, и он поглощал ее с аппетитом и в немалом количестве, но ему не хотелось показать себя невзыскательным и признать хорошим обед, который кто-то другой счел отвратительным.
Fraulein Thekla's visit to England made it necessary for her sister to do more in the house, and she could not often spare the time for long walks; and Fraulein Cacilie, with her long plait of fair hair and her little snub-nosed face, had of late shown a certain disinclination for society. Поездка фрейлейн Теклы в Англию заставила ее сестру куда больше хлопотать по дому, и у нее теперь редко находилось время для прогулок, а фрейлейн Цецилия с длинной белокурой косой и маленьким вздернутым носиком последнее время заметно сторонилась общества.
Fraulein Hedwig was gone, and Weeks, the American who generally accompanied them on their rambles, had set out for a tour of South Germany. Philip was left a good deal to himself. Фрейлейн Гедвиги не было, Уикс — тот американец, который обычно сопровождал их на прогулках,— отправился путешествовать по Южной Германии, и Филип теперь часто оставался в одиночестве.
Hayward sought his acquaintance; but Philip had an unfortunate trait: from shyness or from some atavistic inheritance of the cave-dweller, he always disliked people on first acquaintance; and it was not till he became used to them that he got over his first impression. Хейуорд явно искал с ним близости, но у Филипа была злосчастная черта: от застенчивости, а может, из инстинкта, передавшегося ему от людей пещерного века, он всегда испытывал к людям сперва неприязнь; только привыкнув к ним, он избавлялся от первоначального ощущения.
It made him difficult of access. Это делало его малообщительным.
He received Hayward's advances very shyly, and when Hayward asked him one day to go for a walk he accepted only because he could not think of a civil excuse. К попыткам Хейуорда завязать с ним дружеские отношения он относился сдержанно, а когда тот однажды пригласил его погулять, согласился только потому, что не смог придумать вежливой отговорки.
He made his usual apology, angry with himself for the flushing cheeks he could not control, and trying to carry it off with a laugh. Он, как всегда, рассердился на себя за то, что покраснел, и попытался скрыть смущение смехом:
"I'm afraid I can't walk very fast." — Простите, я хожу не слишком быстро.
"Good heavens, I don't walk for a wager. — Боже мой, да и я не собираюсь бежать бегом.
I prefer to stroll. Я тоже предпочитаю ходить медленно.
Don't you remember the chapter in Marius where Pater talks of the gentle exercise of walking as the best incentive to conversation?" Разве вы не помните то место из «Мариуса»[*15] где Патер говорит, что спокойный моцион — лучший стимул для беседы?
Philip was a good listener; though he often thought of clever things to say, it was seldom till after the opportunity to say them had passed; but Hayward was communicative; anyone more experienced than Philip might have thought he liked to hear himself talk. Филип умел слушать: ему нередко приходили в голову умные мысли, но чаще всего задним числом. Хейуорд же был разговорчив; человек с более богатым жизненным опытом, чем Филип, понял бы, что ему нравится слушать себя.
His supercilious attitude impressed Philip. Но на Филипа его высокомерие производило неотразимое впечатление.
He could not help admiring, and yet being awed by, a man who faintly despised so many things which Philip had looked upon as almost sacred. Он не мог не восхищаться человеком, который свысока относится ко всему, что сам Филип считает чуть ли не священным.
He cast down the fetish of exercise, damning with the contemptuous word pot-hunters all those who devoted themselves to its various forms; and Philip did not realise that he was merely putting up in its stead the other fetish of culture. Хейуорд высмеивал увлечение спортом, с презрением приклеивая ярлык охотника за кубками ко всем, кто им занимался, а Филип не замечал, что он попросту заменяет этот фетиш фетишем культуры.
They wandered up to the castle, and sat on the terrace that overlooked the town. Они поднялись к замку и посидели на террасе, откуда был виден весь город.
It nestled in the valley along the pleasant Neckar with a comfortable friendliness. Раскинутый в долине, на берегах живописного Неккара, Гейдельберг выглядел уютно и приветливо.
The smoke from the chimneys hung over it, a pale blue haze; and the tall roofs, the spires of the churches, gave it a pleasantly medieval air. Над ним, словно голубое марево, висел дымок из труб, высокие крыши и шпили церквей придавали городу живописный средневековый вид.
There was a homeliness in it which warmed the heart. Во всем этом была какая-то безыскусственность, которая согревает сердце.
Hayward talked of Richard Feverel and Madame Bovary, of Verlaine, Dante, and Matthew Arnold. Хейуорд говорил о «Ричарде Февереле»[*16] и «Мадам Бовари», о Верлене, Данте и Мэтью Арнольде.
In those days Fitzgerald's translation of Omar Khayyam was known only to the elect, and Hayward repeated it to Philip. В те дни переводы Фицджеральда из Омара Хайяма были известны только избранным, и Хейуорд декламировал их Филипу.
He was very fond of reciting poetry, his own and that of others, which he did in a monotonous sing-song. Хейуорд любил читать стихи — и свои собственные, и чужие; читал он их монотонным голосом, нараспев.
By the time they reached home Philip's distrust of Hayward was changed to enthusiastic admiration. Когда они возвращались домой, недоверие Филипа к Хейуорду сменилось восторженным восхищением.
They made a practice of walking together every afternoon, and Philip learned presently something of Hayward's circumstances. Они взяли за правило гулять каждый день после обеда, и вскоре Филип узнал всю несложную биографию Хейуорда.
He was the son of a country judge, on whose death some time before he had inherited three hundred a year. Он был сыном сельского судьи и унаследовал после смерти отца триста фунтов годового дохода.
His record at Charterhouse was so brilliant that when he went to Cambridge the Master of Trinity Hall went out of his way to express his satisfaction that he was going to that college. Хейуорд кончил школу с отличием, и при его поступлении в Кембриджский университет ректор лично выразил удовольствие, что факультет получит такого студента.
He prepared himself for a distinguished career. Его ждала блестящая карьера.
He moved in the most intellectual circles: he read Browning with enthusiasm and turned up his well-shaped nose at Tennyson; he knew all the details of Shelley's treatment of Harriet; he dabbled in the history of art (on the walls of his rooms were reproductions of pictures by G. F. Watts, Burne-Jones, and Botticelli); and he wrote not without distinction verses of a pessimistic character. Он вращался в самых избранных кругах интеллигенции, с энтузиазмом читал Броунинга и воротил свой точеный нос от Тенниссона; он знал все подробности интимной жизни Шелли, слегка интересовался историей искусства (стены его комнаты были украшены репродукциями с картин Уоттса, Берн-Джонса и Боттичелли), не без изящества сочинял стихи, полные пессимизма.
His friends told one another that he was a man of excellent gifts, and he listened to them willingly when they prophesied his future eminence. Друзья его говорили, что у него выдающиеся способности, и он охотно прислушивался, когда ему предсказывали громкую славу.
In course of time he became an authority on art and literature. Постепенно в своем кругу он стал авторитетом в области искусства и литературы.
He came under the influence of Newman's Apologia; the picturesqueness of the Roman Catholic faith appealed to his esthetic sensibility; and it was only the fear of his father's wrath (a plain, blunt man of narrow ideas, who read Macaulay) which prevented him from 'going over.' Большое влияние оказала на него «Апология» Ньюмена;[*17] пышность римско-католической религии отвечала его эстетическому чувству; перейти в эту религию мешал ему только страх перед отцом (грубоватым, ограниченным человеком, читавшим Маколея).
When he only got a pass degree his friends were astonished; but he shrugged his shoulders and delicately insinuated that he was not the dupe of examiners. Друзья его были поражены, когда он окончил университет без всяких отличий, но он только пожал плечами и тонко намекнул, что экзаменаторам не удалось его провести.
He made one feel that a first class was ever so slightly vulgar. Ведь быть всюду первым — это так пошло!
He described one of the vivas with tolerant humour; some fellow in an outrageous collar was asking him questions in logic; it was infinitely tedious, and suddenly he noticed that he wore elastic-sided boots: it was grotesque and ridiculous; so he withdrew his mind and thought of the gothic beauty of the Chapel at King's. С мягким юмором он описывал одного из экзаменаторов — этакого педанта в ужасном воротничке, задававшего вопросы по логике; стояла невыносимая скучища, и вдруг Хейуорд заметил на экзаменаторе старомодные ботинки с резинками по бокам — это было так уродливо и смешно; он решил отвлечься от этого зрелища и стал думать о красоте готической часовни в Королевском колледже.
But he had spent some delightful days at Cambridge; he had given better dinners than anyone he knew; and the conversation in his rooms had been often memorable. Впрочем, он провел в Кембридже немало прелестных дней, давал превосходные обеды (ни у кого так не кормили!), а беседы, которые у него велись частенько, бывали очень интересными.
He quoted to Philip the exquisite epigram: Он процитировал Филипу изысканную эпиграмму:
"They told me, Herakleitus, they told me you were dead." «Мне говорили, Гераклит, мне говорили, будто тебя уже нет на свете».
And now, when he related again the picturesque little anecdote about the examiner and his boots, he laughed. Рассказывая теперь — в который раз — забавную историю об экзаменаторе и его ботинках, он весело смеялся.
"Of course it was folly," he said, "but it was a folly in which there was something fine." — Конечно, с моей стороны это было безрассудством,— говорил он,— но каким великолепным безрассудством!
Philip, with a little thrill, thought it magnificent. Филип в восторге решил, что это было бесподобно.
Then Hayward went to London to read for the Bar. После университета Хейуорд отправился в Лондон готовиться к адвокатуре.
He had charming rooms in Clement's Inn, with panelled walls, and he tried to make them look like his old rooms at the Hall. Он снял очаровательную квартирку в Клементс Инн — стены ее были отделаны панелью — и постарался обставить ее по образцу своих прежних комнат в Кембридже.
He had ambitions that were vaguely political, he described himself as a Whig, and he was put up for a club which was of Liberal but gentlemanly flavour. Он подумывал о политической карьере, называл себя вигом и вступил в клуб с либеральным, но вполне аристократическим оттенком.
His idea was to practise at the Bar (he chose the Chancery side as less brutal), and get a seat for some pleasant constituency as soon as the various promises made him were carried out; meanwhile he went a great deal to the opera, and made acquaintance with a small number of charming people who admired the things that he admired. Он намеревался стать адвокатом (правда, лишь по гражданским делам: они были не такие грубые) и получить в парламенте место от какого-нибудь тихого округа (как только его влиятельные друзья выполнят свои обещания); а пока что он прилежно посещал оперу и свел знакомство с избранным кругом очаровательных людей, любивших все то, что любил он.
He joined a dining-club of which the motto was, The Whole, The Good, and The Beautiful. Он обедал в клубе, который провозгласил своим девизом: «Здоровье, польза, красота».
He formed a platonic friendship with a lady some years older than himself, who lived in Kensington Square; and nearly every afternoon he drank tea with her by the light of shaded candles, and talked of George Meredith and Walter Pater. У него завязалась платоническая дружба с дамой, бывшей на несколько лет старше его; она жила в аристократическом районе на Кенсингтон-сквер, и Хейуорд чуть не каждый вечер пил у нее чай при свечах; они беседовали о Джордже Мередите и Уолтере Патере.
It was notorious that any fool could pass the examinations of the Bar Council, and he pursued his studies in a dilatory fashion. Как известно, каждый дурак может стать адвокатом; вот Хейуорд и не утруждал себя науками.
When he was ploughed for his final he looked upon it as a personal affront. Когда же его провалили на экзаменах, он воспринял это как личное оскорбление.
At the same time the lady in Kensington Square told him that her husband was coming home from India on leave, and was a man, though worthy in every way, of a commonplace mind, who would not understand a young man's frequent visits. Как раз в это время дама с Кенсингтон-сквер сообщила ему, что ее супруг приезжает в отпуск из Индии и, будучи человеком хоть и достойным во всех отношениях, но весьма пошлых взглядов, может превратно понять частые посещения ее молодого друга.
Hayward felt that life was full of ugliness, his soul revolted from the thought of affronting again the cynicism of examiners, and he saw something rather splendid in kicking away the ball which lay at his feet. Жизнь показалась Хейуорду отвратительной, душа его бунтовала при одной мысли о новой встрече с циничными экзаменаторами, и он решил гордо отмести то, что лежало у его ног.
He was also a good deal in debt: it was difficult to live in London like a gentleman on three hundred a year; and his heart yearned for the Venice and Florence which John Ruskin had so magically described. К тому же он был в долгу как в шелку: джентльмену нелегко было жить в Лондоне на триста фунтов в год; сердце влекло его в Венецию и Флоренцию — их так волшебно описал Джон Рескин.
He felt that he was unsuited to the vulgar bustle of the Bar, for he had discovered that it was not sufficient to put your name on a door to get briefs; and modern politics seemed to lack nobility. Поняв, что мало повесить на дверь дощечку с именем, чтобы обзавестись обширной практикой, Хейуорд решил, что он не создан для низменной суеты судейской профессии, а политике нынче не хватало благородства.
He felt himself a poet. Душой ведь он был поэт.
He disposed of his rooms in Clement's Inn and went to Italy. Он уступил кому-то свою квартирку в Клементс Инн и отправился в Италию.
He had spent a winter in Florence and a winter in Rome, and now was passing his second summer abroad in Germany so that he might read Goethe in the original. Прожив зиму во Флоренции и еще одну зиму в Риме, он проводил второе лето за границей, на этот раз в Германии, чтобы научиться читать Гёте в подлиннике.
Hayward had one gift which was very precious. Хейуорд обладал редкостным даром.
He had a real feeling for literature, and he could impart his own passion with an admirable fluency. Он по-настоящему любил литературу и с удивительным красноречием умел заражать других своей страстью.
He could throw himself into sympathy with a writer and see all that was best in him, and then he could talk about him with understanding. Он мог увлечься каким-нибудь писателем, увидев все его лучшие стороны, и говорить о нем проникновенно.
Philip had read a great deal, but he had read without discrimination everything that he happened to come across, and it was very good for him now to meet someone who could guide his taste. Филип много читал, но читал без разбору — все, что попадалось под руку, и теперь ему было полезно встретить человека, который мог развить его вкус.
He borrowed books from the small lending library which the town possessed and began reading all the wonderful things that Hayward spoke of. Он стал брать книги из маленькой городской библиотеки и читать все замечательные произведения, о которых говорил ему Хейуорд.
He did not read always with enjoyment but invariably with perseverance. Не всегда они доставляли ему удовольствие, но Филип читал с упорством.
He was eager for self-improvement. He felt himself very ignorant and very humble. Он стремился к самоусовершенствованию и чувствовал себя невежественным и малоразвитым.
By the end of August, when Weeks returned from South Germany, Philip was completely under Hayward's influence. К концу августа, когда Уикс вернулся из Южной Германии, Филип уже целиком подпал под влияние Хейуорда.
Hayward did not like Weeks. Тому не нравился Уикс.
He deplored the American's black coat and pepper-and-salt trousers, and spoke with a scornful shrug of his New England conscience. Его шокировали черный пиджак и темно-серые брюки американца, и он презрительно пожимал плечами, говоря о его пуританской закваске.
Philip listened complacently to the abuse of a man who had gone out of his way to be kind to him, but when Weeks in his turn made disagreeable remarks about Hayward he lost his temper. Филип спокойно слушал, как поносят человека, который отнесся к нему с редкой сердечностью; когда же Уикс в свою очередь отпускал неприязненные замечания по адресу Хейуорда, Филип выходил из себя.
"Your new friend looks like a poet," said Weeks, with a thin smile on his careworn, bitter mouth. — Уж больно ваш новый приятель смахивает на поэта,— сказал Уикс, насмешливо кривя рот, запавший от забот и огорчений.
"He is a poet." — Он и есть поэт.
"Did he tell you so? — Это он вам сказал?
In America we should call him a pretty fair specimen of a waster." У нас в Америке его назвали бы ярко выраженным бездельником.
"Well, we're not in America," said Philip frigidly. — Ну, мы не в Америке,— холодно заметил Филип.
"How old is he? — Сколько ему лет?
Twenty-five? Двадцать пять?
And he does nothing but stay in pensions and write poetry." А у него только и дела, что переезжать из одного пансиона в другой и кропать стишки.
"You don't know him," said Philip hotly. — Вы же его не знаете,— гневно возразил Филип.
"Oh yes, I do: I've met a hundred and forty-seven of him." — Нет, знаю: я уже видел сто сорок семь таких, как он.
Weeks' eyes twinkled, but Philip, who did not understand American humour, pursed his lips and looked severe. Глаза Уикса смеялись, но Филип, не понимавший американского юмора, недовольно надул губы.
Weeks to Philip seemed a man of middle age, but he was in point of fact little more than thirty. Уикс казался ему пожилым, хотя на самом деле американцу лишь недавно исполнилось тридцать.
He had a long, thin body and the scholar's stoop; his head was large and ugly; he had pale scanty hair and an earthy skin; his thin mouth and thin, long nose, and the great protuberance of his frontal bones, gave him an uncouth look. Он был высок, очень худ и сутулился, как человек, привыкший сидеть над книгами; большая и некрасивая голова с редкими соломенными волосами и землистым цветом лица, тонкие губы, длинный острый нос и выпуклый лоб придавали ему нескладный вид.
He was cold and precise in his manner, a bloodless man, without passion; but he had a curious vein of frivolity which disconcerted the serious-minded among whom his instincts naturally threw him. Холодный и педантичный, словно в жилах у него текла не кровь, а вода, и чуждый страстей, он иногда проявлял удивительное озорство, приводившее в замешательство серьезных людей, среди которых он постоянно вращался.
He was studying theology in Heidelberg, but the other theological students of his own nationality looked upon him with suspicion. В Гейдельберге он изучал теологию, но остальные студенты-теологи его национальности относились к нему с опаской.
He was very unorthodox, which frightened them; and his freakish humour excited their disapproval. Их пугало его свободомыслие, а его прихотливый юмор вызывал их осуждение.
"How can you have known a hundred and forty-seven of him?" asked Philip seriously. — Где же вы могли видеть сто сорок семь таких, как он? — серьезно спросил Филип.
"I've met him in the Latin Quarter in Paris, and I've met him in pensions in Berlin and Munich. — Я встречал их в Латинском квартале в Париже и в пансионах Берлина и Мюнхена.
He lives in small hotels in Perugia and Assisi. Они живут в маленьких гостиницах в Перуджии и Ассизи.
He stands by the dozen before the Botticellis in Florence, and he sits on all the benches of the Sistine Chapel in Rome. Их то и дело видишь у картин Боттичелли во Флоренции; они сидят на всех скамьях Сикстинской капеллы в Риме.
In Italy he drinks a little too much wine, and in Germany he drinks a great deal too much beer. В Италии они пьют слишком много вина, а в Германии — чересчур много пива.
He always admires the right thing whatever the right thing is, and one of these days he's going to write a great work. Они всегда восхищаются тем, чем принято восхищаться — что бы это ни было,— и на днях собираются написать великое произведение.
Think of it, there are a hundred and forty-seven great works reposing in the bosoms of a hundred and forty-seven great men, and the tragic thing is that not one of those hundred and forty-seven great works will ever be written. Подумать только — сто сорок семь великих произведений покоятся в душе ста сорока семи великих мужей, но трагедия заключается в том, что ни одно из этих ста сорока семи великих произведений никогда не будет написано.
And yet the world goes on." И на свете от этого ничего не меняется.
Weeks spoke seriously, but his gray eyes twinkled a little at the end of his long speech, and Philip flushed when he saw that the American was making fun of him. Уикс говорил серьезно, но к концу этой длинной речи его серые глаза смеялись; Филип понял, что американец над ним потешается, и покраснел.
"You do talk rot," he said crossly. — Вы мелете ужасный вздор,— сказал он сердито.