OF HUMAN BONDAGE — БРЕМЯ СТРАСТЕЙ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ

Стандартный











































































OF HUMAN BONDAGE Бремя страстей человеческих
BY W. SOMERSET MAUGHAM Уильям Сомерсет Моэм
CVIII ГЛАВА 108
The winter passed. Прошла зима.
Now and then Philip went to the hospital, slinking in when it was late and there was little chance of meeting anyone he knew, to see whether there were letters for him. Изредка Филип заходил в больницу, чтобы взглянуть, нет ли для него писем; он пробирался туда по вечерам, чтобы не встретить знакомых.
At Easter he received one from his uncle. На пасху он получил коротенькое письмецо от дяди.
He was surprised to hear from him, for the Vicar of Blackstable had never written him more than half a dozen letters in his whole life, and they were on business matters. Филип был удивлен: блэкстеблский священник написал ему за всю жизнь не больше полдюжины писем, да и то деловых. Письмо гласило:
Dear Philip, Дорогой Филип! If you are thinking of taking a holiday soon and care to come down here I shall be pleased to see you.
I was very ill with my bronchitis in the winter and Doctor Wigram never expected me to pull through. Зимой у меня очень обострился бронхит, и доктор Уигрэм не надеялся, что я выживу.
I have a wonderful constitution and I made, thank God, a marvellous recovery. Но у меня очень крепкий организм, и я, слава богу, совсем поправился.
Yours affectionately, William Carey. Любящий тебя Уильям Кэри".
The letter made Philip angry. Письмо рассердило Филипа.
How did his uncle think he was living? Как представляет себе дядя: на что он живет?
He did not even trouble to inquire. Священник даже не дал себе труда об этом спросить.
He might have starved for all the old man cared. Филип мог умереть с голоду - старику это было безразлично.
But as he walked home something struck him; he stopped under a lamp-post and read the letter again; the handwriting had no longer the business-like firmness which had characterised it; it was larger and wavering: perhaps the illness had shaken him more than he was willing to confess, and he sought in that formal note to express a yearning to see the only relation he had in the world. Но по дороге домой Филипа осенила неожиданная мысль. Он остановился под фонарем и перечитал письмо; почерк дяди уже не был таким твердым и деловым, как прежде, теперь он писал крупно, дрожащей рукой. Быть может, болезнь расшатала его здоровье больше, чем ему хотелось признаться, и в этой сухой записке звучала тайная тоска по единственному на свете близкому человеку.
Philip wrote back that he could come down to Blackstable for a fortnight in July. Филип ответил, что сможет приехать в Блэкстебл на две недели в июле.
The invitation was convenient, for he had not known what to do, with his brief holiday. Приглашение пришло кстати - он не знал, как ему провести отпуск.
The Athelnys went hopping in September, but he could not then be spared, since during that month the autumn models were prepared. Ательни уезжали на сбор хмеля в сентябре, но тогда его не могли отпустить с работы: в сентябре готовились осенние модели.
The rule of Lynn's was that everyone must take a fortnight whether he wanted it or not; and during that time, if he had nowhere to go, the assistant might sleep in his room, but he was not allowed food. Согласно правилам фирмы "Линн и Седли", каждый служащий должен был использовать положенный ему двухнедельный отпуск, хотел он этого или нет; если ему некуда было поехать, он мог ночевать в общежитии, но питания не получал.
A number had no friends within reasonable distance of London, and to these the holiday was an awkward interval when they had to provide food out of their small wages and, with the whole day on their hands, had nothing to spend. У некоторых служащих поблизости от Лондона не было ни родных, ни знакомых, отпуск для них превращался в неприятную повинность - им приходилось тратить свое ничтожное жалованье на питание, не зная, куда девать свободное время, и не имея денег на расходы.
Philip had not been out of London since his visit to Brighton with Mildred, now two years before, and he longed for fresh air and the silence of the sea. Филип не выезжал из Лондона уже два года, с тех пор как ездил с Милдред в Брайтон; он истосковался по свежему воздуху и по морской глади.
He thought of it with such a passionate desire, all through May and June, that, when at length the time came for him to go, he was listless. Он так страстно мечтал об этом весь май и июнь, что, когда наконец время отъезда пришло, он уже не чувствовал ничего, кроме душевной усталости.
On his last evening, when he talked with the buyer of one or two jobs he had to leave over, Mr. Sampson suddenly said to him: В последний вечер, когда он докладывал заведующему об одной или двух работах, которые не успел закончить, мистер Сэмпсон вдруг спросил:
"What wages have you been getting?" - Какое у вас жалованье?
"Six shillings." - Шесть шиллингов.
"I don't think it's enough. - Пожалуй, этого для вас маловато.
I'll see that you're put up to twelve when you come back." Когда вы вернетесь, я позабочусь, чтобы вам повысили жалованье до двенадцати.
"Thank you very much," smiled Philip. "I'm beginning to want some new clothes badly." - Большое спасибо,- улыбнулся Филип.- Мне очень нужен новый костюм.
"If you stick to your work and don't go larking about with the girls like what some of them do, I'll look after you, Carey. - Если вы будете усердно работать, а не бегать за девчонками, как иные прочие, я вас не оставлю.
Mind you, you've got a lot to learn, but you're promising, I'll say that for you, you're promising, and I'll see that you get a pound a week as soon as you deserve it." Имейте в виду, Кэри, вам еще многому надо научиться, но вы подаете надежды, не скрою, подаете надежды. Я похлопочу, если вы заслужите, чтобы вам положили фунт в неделю.
Philip wondered how long he would have to wait for that. Филип с тоской подумал о том, сколько еще ему придется этого ждать.
Two years? Два года?
He was startled at the change in his uncle. Его поразило, как сильно изменился дядя.
When last he had seen him he was a stout man, who held himself upright, clean-shaven, with a round, sensual face; but he had fallen in strangely, his skin was yellow; there were great bags under the eyes, and he was bent and old. Когда он видел его в последний раз, это был тучный, осанистый человек с чисто выбритым, круглым, чувственным лицом; но за последний год он сдал не на шутку: кожа его пожелтела, под глазами появились мешки, он сгорбился, одряхлел и перестал брить бороду.
He had grown a beard during his last illness, and he walked very slowly. Теперь он едва передвигал ноги.
"I'm not at my best today," he said when Philip, having just arrived, was sitting with him in the dining-room. "The heat upsets me." - Сегодня я чувствую себя хуже, чем всегда,- сказал он, когда по приезде Филипа они остались вдвоем в столовой.- Я плохо переношу жару.
Philip, asking after the affairs of the parish, looked at him and wondered how much longer he could last. A hot summer would finish him; Philip noticed how thin his hands were; they trembled. Расспрашивая дядю о приходских делах, Филип приглядывался к нему, думая, сколько он еще протянет: жаркое лето могло его доконать; руки его высохли и тряслись.
It meant so much to Philip. Для Филипа это был вопрос всего его будущего.
If he died that summer he could go back to the hospital at the beginning of the winter session; his heart leaped at the thought of returning no more to Lynn's. Если бы дядя умер летом, Филип смог бы вернуться в институт к началу зимней сессии; сердце его радостно забилось при одной мысли, что ему больше не придется возвращаться к "Линну и Седли".
At dinner the Vicar sat humped up on his chair, and the housekeeper who had been with him since his wife's death said: За обедом священник понуро сидел в своем кресле; экономка, служившая у него со смерти жены, спросила:
"Shall Mr. Philip carve, sir?" - Вы не возражаете, сэр, если мясо нарежет мистер Филип?
The old man, who had been about to do so from disinclination to confess his weakness, seemed glad at the first suggestion to relinquish the attempt. Не желая признаваться в своем бессилии, старик собирался было взяться за это сам, но явно обрадовался предложению экономки.
"You've got a very good appetite," said Philip. - У тебя отличный аппетит,- заметил Филип.
"Oh yes, I always eat well. - Да, не могу пожаловаться.
But I'm thinner than when you were here last. Но я похудел с тех пор, как ты меня видел.
I'm glad to be thinner, I didn't like being so fat. И слава богу, что похудел,- мне вовсе не так уж хорошо быть полным.
Dr. Wigram thinks I'm all the better for being thinner than I was." Доктор Уигрэм считает, что мне полезно было похудеть.
When dinner was over the housekeeper brought him some medicine. После обеда экономка принесла лекарство.
"Show the prescription to Master Philip," he said. "He's a doctor too. - Покажите рецепт мистеру Филипу,- сказал священник.- Он ведь тоже доктор.
I'd like him to see that he thinks it's all right. Пусть посмотрит, хорошее ли это лекарство.
I told Dr. Wigram that now you're studying to be a doctor he ought to make a reduction in his charges. Я уже говорил доктору Уигрэму, что теперь, когда ты учишься на врача, ему бы следовало делать мне скидку.
It's dreadful the bills I've had to pay. Просто ужас, сколько приходится ему платить.
He came every day for two months, and he charges five shillings a visit. Целых два месяца он посещал меня ежедневно, а берет он пять шиллингов за визит.
It's a lot of money, isn't it? Правда, уйма денег?
He comes twice a week still. Он и теперь приходит два раза в неделю.
I'm going to tell him he needn't come any more. Я все собираюсь ему сказать, что в этом больше нет никакой нужды.
I'll send for him if I want him." Если он понадобится, я всегда могу за ним послать.
He looked at Philip eagerly while he read the prescriptions. Дядя Уильям не сводил глаз с Филипа, пока тот читал рецепты.
They were narcotics. There were two of them, and one was a medicine which the Vicar explained he was to use only if his neuritis grew unendurable. Лекарств было два - оба болеутоляющие; одно из них, как объяснил священник, следовало принимать только в крайних случаях, когда приступ неврита становится невыносимым.
"I'm very careful," he said. "I don't want to get into the opium habit." - Я очень осторожен,- сказал священник.- Мне не хочется привыкать к наркотикам.
He did not mention his nephew's affairs. О делах племянника он даже не упомянул.
Philip fancied that it was by way of precaution, in case he asked for money, that his uncle kept dwelling on the financial calls upon him. Филип решил, что дядя распространяется о своих расходах из осторожности, чтобы он не попросил денег.
He had spent so much on the doctor and so much more on the chemist, while he was ill they had had to have a fire every day in his bed-room, and now on Sunday he needed a carriage to go to church in the evening as well as in the morning. Сколько было истрачено на врача, а сколько еще на лекарства! Во время его болезни приходилось каждый день топить камин в спальне; к тому же теперь по воскресеньям коляска нанималась утром и вечером, чтобы ездить в церковь!
Philip felt angrily inclined to say he need not be afraid, he was not going to borrow from him, but he held his tongue. Филип, обозлившись, хотел было сказать, что дяде нечего бояться - он не собирался просить у него денег, но сдержался.
It seemed to him that everything had left the old man now but two things, pleasure in his food and a grasping desire for money. Казалось, в старике уже не осталось ничего человечного, лишь жадность к пище и к деньгам.
It was a hideous old age. Это была малопочтенная старость.
In the afternoon Dr. Wigram came, and after the visit Philip walked with him to the garden gate. После обеда явился доктор Уигрэм; когда он уходил, Филип проводил его до калитки.
"How d'you think he is?" said Philip. - Как вы находите дядю? - спросил он.
Dr. Wigram was more anxious not to do wrong than to do right, and he never hazarded a definite opinion if he could help it. Доктор Уигрэм больше старался не причинять вреда, чем приносить пользу; он, если мог, никогда не высказывал определенного мнения.
He had practised at Blackstable for five-and-thirty years. В Блэкстебле он практиковал уже тридцать пять лет.
He had the reputation of being very safe, and many of his patients thought it much better that a doctor should be safe than clever. У него была репутация человека осторожного: многие его пациенты считали, что врачу куда лучше быть осторожным, чем знающим.
There was a new man at Blackstable-he had been settled there for ten years, but they still looked upon him as an interloper-and he was said to be very clever; but he had not much practice among the better people, because no one really knew anything about him. Лет десять назад в Блэкстебле поселился новый врач, на которого все еще смотрели как на пролазу; говорили, что он хорошо лечит, но у него почти не было практики среди людей обеспеченных - ведь никто ничего не знал о нем толком.
"Oh, he's as well as can be expected," said Dr. Wigram in answer to Philip's inquiry. - Что ж, здоровье его не хуже, чем можно было ожидать,- ответил доктор Уигрэм на вопрос Филипа.
"Has he got anything seriously the matter with him?" - У него что-нибудь серьезное?
"Well, Philip, your uncle is no longer a young man," said the doctor with a cautious little smile, which suggested that after all the Vicar of Blackstable was not an old man either. - Видите ли, Филип, ваш дядя человек уже немолодой,- произнес врач с осторожной улыбочкой, которая в то же время давала понять, что больной вовсе не так уж стар.
"He seems to think his heart's in a bad way." - Кажется, он жалуется на сердце?
"I'm not satisfied with his heart," hazarded the doctor, "I think he should be careful, very careful." - Сердце его мне не нравится,- рискнул заметить врач.- Ему следует быть осторожным, весьма осторожным.
On the tip of Philip's tongue was the question: how much longer can he live? У Филипа вертелся на языке вопрос: сколько дядя еще сможет прожить?
He was afraid it would shock. Но он боялся возмутить таким вопросом собеседника.
In these matters a periphrase was demanded by the decorum of life, but, as he asked another question instead, it flashed through him that the doctor must be accustomed to the impatience of a sick man's relatives. В подобных случаях неписаный этикет требовал деликатного подхода к делу, но ему пришло в голову, что врач, наверно, привык к нетерпению родственников больного.
He must see through their sympathetic expressions. Он, должно быть, видел их насквозь.
Philip, with a faint smile at his own hypocrisy, cast down his eyes. Усмехаясь над собственным лицемерием, Филип опустил глаза.
"I suppose he's in no immediate danger?" - Надеюсь, серьезная опасность ему не угрожает?
This was the kind of question the doctor hated. Врач терпеть не мог подобных вопросов.
If you said a patient couldn't live another month the family prepared itself for a bereavement, and if then the patient lived on they visited the medical attendant with the resentment they felt at having tormented themselves before it was necessary. Скажешь, что пациент не протянет и месяца,- родственники начнут готовиться к его кончине, а вдруг больной возьмет да и проживет дольше, чем обещано? Родные будут смотреть на врача с негодованием: с какой стати он зря заставил их горевать?
On the other hand, if you said the patient might live a year and he died in a week the family said you did not know your business. С другой стороны, если скажешь, что пациент проживет год, а он умрет через неделю, родственники будут утверждать, что ты негодный врач.
They thought of all the affection they would have lavished on the defunct if they had known the end was so near. Они станут сожалеть, что недостаточно заботились о больном, не зная, что конец так близок.
Dr. Wigram made the gesture of washing his hands. Доктор Уигрэм округлым движением потер руки, точно умывал их.
"I don't think there's any grave risk so long as he-remains as he is," he ventured at last. "But on the other hand, we mustn't forget that he's no longer a young man, and well, the machine is wearing out. - Не думаю, чтобы ему угрожала серьезная опасность, если только... здоровье его не ухудшится,- снова рискнул он заметить.- С другой стороны, не следует забывать, что он уже не молод, а человеческий механизм, так сказать, изнашивается.
If he gets over the hot weather I don't see why he shouldn't get on very comfortably till the winter, and then if the winter does not bother him too much, well, I don't see why anything should happen." Если он перенесет жару, не вижу, почему бы ему не прожить спокойно до зимы, а если зима его не доконает, вряд ли с ним вообще что-нибудь может случиться.
Philip went back to the dining-room where his uncle was sitting. Филип вернулся в столовую.
With his skull-cap and a crochet shawl over his shoulders he looked grotesque. Ермолка и вязаная шаль на плечах придавали дяде шутовской вид.
His eyes had been fixed on the door, and they rested on Philip's face as he entered. Глаза его были прикованы к двери, и, когда Филип вошел, они тревожно впились ему в лицо.
Philip saw that his uncle had been waiting anxiously for his return. Филип увидел, с каким нетерпением дядя ожидал его прихода.
"Well, what did he say about me?" - Ну, что он сказал обо мне?
Philip understood suddenly that the old man was frightened of dying. И Филип внезапно понял, что старик боится смерти.
It made Philip a little ashamed, so that he looked away involuntarily. Филипу стало немножко стыдно, и он невольно отвел глаза.
He was always embarrassed by the weakness of human nature. Его всегда коробила человеческая слабость.
"He says he thinks you're much better," said Philip. - Он считает, что тебе гораздо лучше,- сказал он.
A gleam of delight came into his uncle's eyes. Глаза дяди заблестели от удовольствия.
"I've got a wonderful constitution," he said. "What else did he say?" he added suspiciously. - У меня очень крепкий организм,- заявил он.- А что он еще сказал? - добавил он подозрительно.
Philip smiled. Филип улыбнулся.
"He said that if you take care of yourself there's no reason why you shouldn't live to be a hundred." - Он говорит, что, если ты будешь вести себя осторожно, ты можешь дожить до ста лет.
"I don't know that I can expect to do that, but I don't see why I shouldn't see eighty. - Не знаю, смогу ли я дожить до ста, но почему бы мне не дожить до восьмидесяти?
My mother lived till she was eighty-four." Моя мать умерла восьмидесяти четырех лет.
There was a little table by the side of Mr. Carey's chair, and on it were a Bible and the large volume of the Common Prayer from which for so many years he had been accustomed to read to his household. Рядом с креслом мистера Кэри стоял маленький столик, на котором лежали Библия и толстый молитвенник - уже много лет священник читал его вслух своим домочадцам.
He stretched out now his shaking hand and took his Bible. Старик протянул дрожащую руку и взял Библию.
"Those old patriarchs lived to a jolly good old age, didn't they?" he said, with a queer little laugh in which Philip read a sort of timid appeal. - Древние патриархи доживали до глубокой старости,- произнес он со странным смешком, в котором Филип услышал какую-то робкую мольбу.
The old man clung to life. Yet he believed implicitly all that his religion taught him. Старик цеплялся за жизнь, несмотря на то, что слепо верил во все, чему его учила религия.
He had no doubt in the immortality of the soul, and he felt that he had conducted himself well enough, according to his capacities, to make it very likely that he would go to heaven. Он нисколько не сомневался в бессмертии души, считал, что в меру своих сил жил праведно, и надеялся попасть в рай.
In his long career to how many dying persons must he have administered the consolations of religion! Скольким умирающим преподал он за свою долгую жизнь предсмертное утешение!
Perhaps he was like the doctor who could get no benefit from his own prescriptions. Он был похож на того врача, которому не помогали собственные рецепты.
Philip was puzzled and shocked by that eager cleaving to the earth. Филипа удивляло и возмущало, что старик так цепко держится за юдоль земную.
He wondered what nameless horror was at the back of the old man's mind. Какой неизъяснимый страх грызет его душу?
He would have liked to probe into his soul so that he might see in its nakedness the dreadful dismay of the unknown which he suspected. Филипу хотелось проникнуть в нее, чтобы воочию увидеть леденящий ужас перед неизвестностью, который там, видимо, гнездился.
The fortnight passed quickly and Philip returned to London. Две недели промелькнули незаметно, и Филип вернулся в Лондон.
He passed a sweltering August behind his screen in the costumes department, drawing in his shirt sleeves. Душные августовские дни он провел за своей ширмой в отделе готового платья, рисуя новые модели.
The assistants in relays went for their holidays. Одна партия служащих за другой отправлялись в отпуск.
In the evening Philip generally went into Hyde Park and listened to the band. По вечерам Филип обычно ходил в Гайд-парк слушать музыку.
Growing more accustomed to his work it tired him less, and his mind, recovering from its long stagnation, sought for fresh activity. Он привыкал к своей работе, и она его уже не так утомляла; его мозг, оправляясь от долгого бездействия, искал свежей пищи для размышлений.
His whole desire now was set on his uncle's death. Все его помыслы были теперь связаны со смертью дяди.
He kept on dreaming the same dream: a telegram was handed to him one morning, early, which announced the Vicar's sudden demise, and freedom was in his grasp. Часто ему снился один и тот же сон: ранним утром ему подают телеграмму, сообщающую о внезапной кончине священника, и вот он свободен.
When he awoke and found it was nothing but a dream he was filled with sombre rage. Когда Филип просыпался и понимал, что это был только сон, его охватывало мрачное бешенство.
He occupied himself, now that the event seemed likely to happen at any time, with elaborate plans for the future. Теперь, когда то, о чем он мечтал, могло случиться со дня на день, он стал строить планы на будущее.
In these he passed rapidly over the year which he must spend before it was possible for him to be qualified and dwelt on the journey to Spain on which his heart was set. Мысленно он быстро пробегал год до окончания института и подолгу раздумывал о поездке в Испанию, которую так давно вынашивал в сердце.
He read books about that country, which he borrowed from the free library, and already he knew from photographs exactly what each city looked like. Он брал в публичной библиотеке книги об этой стране и уже точно знал по фотографиям, как выглядит тот или иной испанский город.
He saw himself lingering in Cordova on the bridge that spanned the Gaudalquivir; he wandered through tortuous streets in Toledo and sat in churches where he wrung from El Greco the secret which he felt the mysterious painter held for him. Он видел себя в Кордове, на мосту, переброшенном через Гвадалквивир; бродил по извилистым улицам Толедо и подолгу просиживал в церквах, проникая в тайну Эль Греко, которой мучил его этот загадочный художник.
Athelny entered into his humour, and on Sunday afternoons they made out elaborate itineraries so that Philip should miss nothing that was noteworthy. Ательни понимал его томление, и по воскресеньям после обеда они составляли подробный маршрут путешествия, чтобы Филип не упустил ничего примечательного.
To cheat his impatience Philip began to teach himself Spanish, and in the deserted sitting-room in Harrington Street he spent an hour every evening doing Spanish exercises and puzzling out with an English translation by his side the magnificent phrases of Don Quixote. Желая обмануть свое нетерпение, Филип стал учить испанский язык; каждый вечер в опустевшей гостиной на Харрингтон-стрит он просиживал целый час над испанскими упражнениями и с английским переводом в руках старался понять чеканную прозу "Дон Кихота".
Athelny gave him a lesson once a week, and Philip learned a few sentences to help him on his journey. Раз в неделю ему давал урок Ательни; Филип заучил несколько фраз, которые должны были облегчить ему путешествие.
Mrs. Athelny laughed at them. Миссис Ательни потешалась над ними.
"You two and your Spanish!" she said. "Why don't you do something useful?" - А ну вас с вашим испанским! - говорила она.- Почему вы не займетесь чем-нибудь путным?
But Sally, who was growing up and was to put up her hair at Christmas, stood by sometimes and listened in her grave way while her father and Philip exchanged remarks in a language she did not understand. Но Салли, которая очень повзрослела и на рождество собиралась уложить свои косы в прическу, часто стояла возле них и серьезно слушала, как отец и Филип обмениваются фразами на языке, которого она не понимала.
She thought her father the most wonderful man who had ever existed, and she expressed her opinion of Philip only through her father's commendations. Отца она считала самым замечательным человеком на свете, а свое мнение о Филипе она выражала только отцовскими словами.
"Father thinks a rare lot of your Uncle Philip," she remarked to her brothers and sisters. - Отец очень уважает дядю Филипа,- говорила она братьям и сестрам.
Thorpe, the eldest boy, was old enough to go on the Arethusa, and Athelny regaled his family with magnificent descriptions of the appearance the lad would make when he came back in uniform for his holidays. Торп, старший сын, теперь уже достаточно подрос, чтобы поступить на учебное судно, и Ательни с увлечением описывал семье, как великолепно будет выглядеть мальчик, когда приедет на каникулы в морской форме.
As soon as Sally was seventeen she was to be apprenticed to a dressmaker. Салли, как только ей исполнится семнадцать лет, должна была пойти ученицей к портнихе.
Athelny in his rhetorical way talked of the birds, strong enough to fly now, who were leaving the parental nest, and with tears in his eyes told them that the nest would be there still if ever they wished to return to it. Со своей обычной высокопарностью Ательни говорил о птенцах, чьи крылья достаточно окрепли, чтобы они могли покинуть родительское гнездо; но оно останется для них родным, уверял он, не скрывая влаги в глазах, если дети когда-нибудь захотят вернуться.
A shakedown and a dinner would always be theirs, and the heart of a father would never be closed to the troubles of his children. Постель и обед всегда для них найдутся, а отцовское сердце не останется глухим, если его детей постигнет какая-нибудь беда.
"You do talk, Athelny," said his wife. "I don't know what trouble they're likely to get into so long as they're steady. - Ну и мастер же ты поговорить, Ательни,- замечала его жена.- Не знаю, какая им может грозить беда, если они будут вести себя хорошо.
So long as you're honest and not afraid of work you'll never be out of a job, that's what I think, and I can tell you I shan't be sorry when I see the last of them earning their own living." Будь честен и не бойся труда, тогда и место для тебя всегда найдется - вот как я думаю, и ничуть я не огорчусь, если все они станут зарабатывать себе сами на жизнь.
Child-bearing, hard work, and constant anxiety were beginning to tell on Mrs. Athelny; and sometimes her back ached in the evening so that she had to sit down and rest herself. Частые роды, тяжелый труд и постоянная забота о хлебе насущном начинали сказываться на здоровье миссис Ательни: иногда по вечерам у нее так разбаливалась спина, что ей надо было сесть и перевести дух.
Her ideal of happiness was to have a girl to do the rough work so that she need not herself get up before seven. Ее идеал зажиточной жизни сводился к тому, чтобы нанять прислугу для черной работы и по утрам не вставать раньше семи.
Athelny waved his beautiful white hand. Ательни взмахнул своей красивой белой рукой.
"Ah, my Betty, we've deserved well of the state, you and I. - Ах, моя Бетти, мы с тобой давно заслуживаем, чтобы о нас позаботилось государство.
We've reared nine healthy children, and the boys shall serve their king; the girls shall cook and sew and in their turn breed healthy children." He turned to Sally, and to comfort her for the anti-climax of the contrast added grandiloquently: "They also serve who only stand and wait." Мы воспитали девять здоровых детей, мальчики послужат своей родине, а девочки будут готовить, шить и в свою очередь рожать здоровых детей.- Повернувшись к Салли, он продекламировал, чтобы ей не было обидно: - И те, кто только рядом шли, те тоже долю свою внесли!
Athelny had lately added socialism to the other contradictory theories he vehemently believed in, and he stated now: Наряду с другими теориями Ательни за последнее время пламенно поверил в социализм. Теперь он заявил:
"In a socialist state we should be richly pensioned, you and I, Betty." - В социалистическом государстве мы с тобой, Бетти, получали бы хорошую пенсию.
"Oh, don't talk to me about your socialists, I've got no patience with them," she cried. - Да ну их, этих самых социалистов! - воскликнула она.- Слышать о них не хочу.
"It only means that another lot of lazy loafers will make a good thing out of the working classes. Еще одна шайка бездельников присосется к рабочему люду - вот и все.
My motto is, leave me alone; I don't want anyone interfering with me; I'll make the best of a bad job, and the devil take the hindmost." Я хочу одного: дайте человеку спокойно жить и не лезьте в его дела; я сама о себе позабочусь, а если мне не повезло, это уж моя печаль.
"D'you call life a bad job?" said Athelny. "Never! - Разве тебе не повезло? - сказал Ательни.- Не кощунствуй!
We've had our ups and downs, we've had our struggles, we've always been poor, but it's been worth it, ay, worth it a hundred times I say when I look round at my children." Были и у нас свои взлеты и падения, даром ничего не далось, мы всегда были и остались бедняками, но жить на свете все-таки стоило, ей-богу же, стоило: погляди на наших детей.
"You do talk, Athelny," she said, looking at him, not with anger but with scornful calm. "You've had the pleasant part of the children, I've had the bearing of them, and the bearing with them. - Ну и мастер же ты поговорить, Ательни,- снова заметила жена, посмотрев на него беззлобно, но со спокойным пренебрежением.- Ты получал от детей одни удовольствия, а на мою долю выпало их рожать и воспитывать.
I don't say that I'm not fond of them, now they're there, but if I had my time over again I'd remain single. Я не хочу сказать, что их не люблю, раз уж они у меня есть, но, если бы я могла начать сначала, не вышла бы я замуж.
Why, if I'd remained single I might have a little shop by now, and four or five hundred pounds in the bank, and a girl to do the rough work. Будь я незамужней, была бы у меня своя лавочка, четыреста или пятьсот фунтов в банке да прислуга для черной работы.
Oh, I wouldn't go over my life again, not for something." Нет, не хотела бы я прожить такую жизнь сначала, ни за какие коврижки!
Philip thought of the countless millions to whom life is no more than unending labour, neither beautiful nor ugly, but just to be accepted in the same spirit as one accepts the changes of the seasons. Филип подумал о бесчисленных миллионах людей, для кого жизнь - беспрестанный труд; она не кажется им ни прекрасной, ни уродливой - это просто такая же неизбежность, как смена времен года.
Fury seized him because it all seemed useless. Его охватывала ярость, когда он думал о том, как все на свете бесплодно.
He could not reconcile himself to the belief that life had no meaning and yet everything he saw, all his thoughts, added to the force of his conviction. Он все же не мог до конца поверить, что жизнь бессмысленна, хотя все, что он видел, все, над чем размышлял, только подкрепляло эту мысль.
But though fury seized him it was a joyful fury. Но в ярости его была и доля торжества.
Life was not so horrible if it was meaningless, and he faced it with a strange sense of power. Ведь если жизнь бессмысленна, она не так уж страшна, и он теперь не боялся ее, чувствуя в себе какую-то новую силу.