Мнемон. Роберт Шекли

Robert Sheckley

Шекли Роберт



It was a great day for our village when the Mnemone arrived. То был великий день для нашей деревни — к нам пришел Мнемон.
But we did not know him at first, because he concealed his identity from us. Но сперва мы этого не знали, потому что он утаил от нас свою личность.
He said that his name was Edgar Smith, and that he was a repairer of furniture. Он сказал, что его зовут Эдгар Смит и что он мастер по ремонту мебели.
We accepted both statements at face value, as we receive all statements. Мы поверили ему, как верили всем.
Until then, we had never known anyone who had anything to conceal. До тех пор мы не встречали человека, который что-либо скрывал.
He came into our village on foot, carrying a knapsack and a battered suitcase. Он пришел в нашу деревню пешком, с рюкзаком и ветхим чемоданчиком.
He looked at our stores and houses. Он оглядел наши лавки и дома.
He walked up to me and asked, Он приблизился ко мне и спросил:
“Where is the police station?” — Где тут полицейский участок?
“We have none,” I told him. — У нас его нет, — сказал я.
“Indeed? — В самом деле?
Then where is the local constable or sheriff?” Тогда где местный констебль или шериф?
“Luke Johnson was constable here for nineteen years,” I told him. — Люк Джонстон девятнадцать лет был у нас констеблем, сказал я.
“But Luke died two years ago. — Но Люк умер два года назад.
We reported this to the county seat as the law requires. But no one has been sent yet to take his place.” Мы, как положено, сообщили властям, только на его место никого не прислали.
“So you police yourselves?” — Значит, вы сами себе полиция?
“We live quietly,” I said. “There’s no crime in this village. — Мы живем тихо, у нас в деревне все спокойно.
Why do you ask?” Почему вы спрашиваете?
“Because I wanted to know,” Smith said, not very helpfully. — Потому что мне надо, — не очень любезно ответил Смит.
“A little knowledge is not as dangerous as a lot of ignorance, eh? — Скудные знания не столь опасны, как абсолютное невежество, правда ведь?
Never mind, my blank-faced young friend. Ничего, мой пустолицый юный друг.
I like the look of your village. Мне нравится ваша деревня.
I like the wooden frame buildings and the stately elms. I like—” Мне нравятся деревянные дома и стройные вязы.
“The stately what?” I asked him. — Стройные что? — удивился я.
“Elms,” he said, gesturing at the tall trees that lined Main Street. — Вязы, — повторил он, указывая на высокие деревья по обеим сторонам Главной улицы.
“Didn’t you know their name?” — Разве вам не известно их название?
“It was forgotten,” I said, embarrassed. — Оно забыто, — смущенно проговорил я.
“No matter. Many things have been lost, and some have been hidden. — Многое потеряно, а многое спрятано.
Still, there’s no harm in the name of a tree. И все же нет вреда в названии дерева.
Or is there?” Или есть?
“No harm at all,” I said. — Никакого, — сказал я.
“Elm trees.” “Keep that to yourself,” he said, winking. “It’s only a morsel, but there’s no telling when it might prove useful. — Вязы.
I shall stay for a time in this village.” — Я останусь в вашей деревне на некоторое время.
“You are most welcome,” I said. — Будем очень вам рады.
“Especially now, at harvest-time.” Особенно сейчас, в пору уборки урожая.
Smith looked at me sharply. Смит гордо взглянул на меня.
“I have nothing to do with that. — При чем тут уборка урожая?
Did you take me for an itinerant apple-picker?” Уж не принимаешь ли ты меня за сезонного сборщика яблок?
“I didn’t think about it one way or another. — Мне это и в голову не приходило.
What will you do here?” А чем вы занимаетесь?
“I repair furniture,” Smith said. — Ремонтирую мебель, — сказал Смит.
“Not much call for that in a village this size,” I told him. — В такой деревне, как наша, у вас не много будет работы, — заметил я.
“Then maybe I’ll find something else to turn my hand to.” — Ну тогда, может быть, найду еще что-нибудь, к чему приложить руки.
He grinned at me suddenly. — Он неожиданно усмехнулся.
“For the moment, however, I require lodgings.” — Пока что мне надо бы найти пристанище.
I took him to the Widow Marsini’s house, and there he rented her large back bedroom with porch and separate entrance. He arranged to take all of his meals there, too. Я привел его к дому вдовы Марсини, и он снял у нее большую спальню с верандой и отдельным входом.
His arrival let loose a flood of gossip and speculation. Его появление вызвало целый поток догадок и слухов.
Mrs. Marsini felt that Smith’s questions about the police went to show that he himself was a policeman. Миссис Марсини уверяла, что вопросы Смита о полиции доказывают, что он сам полицейский.
“They work like that,” she said. “Or they used to. Они так работают, — говорила она.
Back fifty years ago, every third person you met was some kind of a policeman. — Лет пятьдесят назад каждый третий был полицейским.
Sometimes even your own children were policemen, and they’d be as quick to arrest you as they would a stranger. Вашим собственным детям арестовать вас было что плюнуть.
Quicker!” Даже легче.
But others pointed out that all of that had happened long ago, that life was quiet now, that policemen were rarely seen, even though they were still believed to exist. Но другие утверждали, что это было очень давно, а сейчас жизнь спокойная, полицейского редко увидишь, хотя, конечно, где-то они есть.
But why had Smith come? Но зачем тут появился Смит?
Some felt that he was here to take something from us. Некоторые считали, что он пришел, чтобы забрать у нас что-то.
“What other reason is there for a stranger to come to a village like this?” Какая еще может быть причина прийти в такую деревню?
And others felt that he had come to give us something, citing the same argument. А другие говорили, что он пришел нам что-то дать, подкрепляя свою догадку теми же соображениями.
But we didn’t know. Но точно мы ничего не знали.
We simply had to wait until Smith chose to reveal himself. Оставалось только ждать, пока Смит не решит открыться.
He moved among us as other men do. He had knowledge of the outside world; he seemed to us a far-traveling man. And slowly, he began to give us clues as to his identity. Судя по всему, человек он был во многом сведущий и немало повидавший.
One day I took him to a rise which looks out over our valley. Однажды мы поднялись с ним на холм.
This was at midautumn, a pretty time. То был разгар осени, чудесная пора.
Smith looked out and declared it a fine sight. Смит любовался лежащей внизу долиной.
“It puts me in mind of that famous tag from William James,” he said. “How does it go? — Этот вид напоминает мне известную фразу Уильяма Джеймса, — сказал он. —
‘Scenery seems to wear in one’s consciousness better than any other element in life.’ Пейзаж запечатлевается в человеческой памяти лучше, чем что-либо другое.
Eh? Apt, don’t you think?” Подходит, верно?
“Who is or was this William James?” I asked. — А кто это — Уильям Джеймс? — спросил я.
Smith winked at me. Смит посмотрел на меня.
“Did I mention that name? — Разве я упомянул чье-то имя?
Slip of the tongue, my lad.” Извини, друг, обмолвился.
But that was not the last “slip of the tongue.” Но это была не последняя «обмолвка».
A few days later I pointed out an ugly hillside covered with second-growth pine, low coarse shrubbery, and weeds. Через несколько дней я указал ему на уродливый склон, покрытый молодыми елочками, кустарником и сорной травой.
“This burned five years ago,” I told him. “Now it serves no purpose at all.” — Здесь был пожар пять лет назад, — объяснил я.
“Yes, I see,” Smith said. — Вижу, — произнес Смит.
“And yet—as Montaigne tells us—there is nothing useless in nature, not even uselessness itself.” — И все же… Как сказал Монтень: «Ничто в природе не бесполезно, даже сама бесполезность».
And still later, walking through the village, he paused to admire Mrs. Vogel’s late-blooming peonies. He said, Как-то, проходя по деревне, он остановился полюбоваться пионами мистера Вогеля, которые все еще цвели, хотя время их давно миновало, и обронил:
“Flowers do indeed have the glances of children and the mouths of old men…Just as Chazal pointed out.” — Воистину у цветов глаза детей, а рты стариков.
Toward the end of the week, a few of us got together in the back of Edmonds’s store and began to discuss Mr. Edgar Smith. В конце недели кое-кто из нас собрались в задней комнате магазина Эдмондса и стали обсуждать мистера Эдгара Смита.
I mentioned the things he had said to me. Я упомянул про фразы, сказанные им мне.
Bill Edmonds remembered that Smith had cited a man named Emerson, to the effect that solitude was impractical, and society fatal. Билл Эдмондс вспомнил, что Смит ссылался на человека по имени Эмерсон, который утверждал, что одиночество невозможно, а общество фатально.
Billy Foreclough told us that Smith had quoted Ion of Chios to him: that Luck differs greatly from Art, yet creates many things that are like it. Билли Фарклоу сообщил, что Смит цитировал ему какого-то Иона Хиосского: «Удача сильно разнится от Искусства, но все же создает подобные творения».
And Mrs. Gordon suddenly came up with the best of the lot; a statement Smith told her was made by the great Leonardo da Vinci: vows begin when hope dies. Но жемчужина оказалась у миссис Гордон; по словам Смита, это была фраза великого Леонардо да Винчи: «Клятвы начинаются, когда умирает надежда».
We looked at each other and were silent. Мы смотрели друг на друга и молчали.
It was evident to everyone that Mr. Edgar Smith—or whatever his real name might be—was no simple repairer of furniture. Было очевидно, что мистер Эдгар Смит — не простой мебельщик.
At last I put into words what we were all thinking. Наконец я выразил словами то, что все мы думали.
“Friends,” I said, “this man appears to be a Mnemone.” — Друзья, — сказал я. — Этот человек — мнемон.
Mnemones as a distinct class came into prominence during the last year of the War Which Ended All Wars. Мнемоны как отдельная категория выделились в течение последнего года Войны, Покончившей Со Всеми Войнами.
Their self-proclaimed function was to remember works of literature which were in danger of being lost, destroyed, or suppressed. Они объявили своей целью запоминать литературные произведения, которым грозила опасность быть затерянными, уничтоженными или запрещенными.
At first, the government welcomed their efforts, encouraged them, even rewarded them with pensions and grants. Сперва правительство приветствовало их усилия, поощряло и даже награждало.
But when the war ended and the reign of the Police Presidents began, government policy changed. Но после Войны, когда началось правление Полицейских Президентов, политика изменилась.
A general decision was made to jettison the unhappy past, to build a new world in and of the present. Была дана команда забыть несчастливое прошлое и строить новый мир.
Disturbing influences were to be struck down without mercy. Беспокоящие веяния пресекались в корне.
Right-thinking men agreed that most literature was superfluous at best, subversive at worst. Здравомыслящие согласились, что литература в лучшем случае не нужна, а в худшем — вредна.
After all, was it necessary to preserve the mouthings of a thief like Villon, a homosexual like Genet, a schizophrenic like Kafka? В конце концов, к чему сохранять болтовню таких воров, как Вийон, и шизофреников, как Кафка?
Did we need to retain a thousand divergent opinions, and then to explain why they were false? Необходимо ли знать тысячи различных мнений, а затем разъяснять их ошибочность?
Under such a bombardment of influences, how could anyone be expected to respond in an appropriate and approved manner? Под воздействием таких влияний можно ли ожидать от гражданина правильного и лояльного поведения?
How would one ever get people to obey orders? Как заставить людей выполнять указания?
The government knew that if everyone obeyed orders, everything would be all right. А правительство знало, что, если каждый будет выполнять указания, все будет в порядке.
But to achieve this blessed state, divergent and ambiguous inputs had to be abolished. Но дабы достичь этого благословенного состояния, сомнительные и противоречивые влияния должны быть уничтожены.
The biggest single source of confusing inputs came from historical and artistic verbiage. Therefore, history was to be rewritten, and literature was to be regularized, pruned, tamed, made orderly or abolished entirely. Следовательно, историю надо переписать, а литературу ревизовать, сократить, приручить или запретить.
The Mnemones were ordered to leave the past strictly alone. Мнемонам приказали оставить прошлое в покое.
They objected to this most vehemently, of course. Они, разумеется, возражали.
Discussions continued until the government lost patience. Дискуссии длились до тех пор, пока правительство не потеряло терпение.
A final order was issued, with heavy penalties for those who would not comply. Был издан окончательный приказ, грозящий тяжелыми последствиями для ослушников.
Most of the Mnemones gave up their work. Большинство мнемонов бросили свое занятие.
A few only pretended to, however. Некоторые, однако, только притворились.
These few became an elusive, persecuted minority of itinerant teachers, endlessly on the move, selling their knowledge where and when they could. Эти некоторые превратились в скрывающихся, подвергаемых гонениям бродячих учителей, когда и где возможно продающих свои знания.
We questioned the man who called himself Edgar Smith, and he revealed himself to us as a Mnemone. Мы расспросили человека, называющего себя Эдгаром Смитом, и тот признался, что он мнемон.
He gave immediate and lavish gifts to our village: Он преподнес нашей деревне щедрый дар:
Two sonnets by William Shakespeare. два сонета Уильяма Шекспира;
Job’s Lament to God. жалобы Иова богу;
One entire act of a play by Aristophanes. один полный акт пьесы Аристофана.
This done, he set himself up in business, offering his wares for sale to the villagers. Сделав это, он стал предлагать свой товар на продажу жителям деревни.
He drove a hard bargain with Mr. Ogden, forcing him to exchange an entire pig for two lines of Simonides. Мистер Огден обменял целую свинью на две строфы Симонида.
Mr. Bellington, the recluse, gave up his gold watch for a saying by Heraclitus. He considered it a fair exchange. Мистер Веллингтон, затворник, отдал свои золотые часы за высказывание Гераклита и посчитал это удачной сделкой.
Old Mrs. Heath exchanged a pound of goosefeathers for three stanzas from a poem entitled Старая миссис Хит поменяла фунт гусиного пуха на три станса из поэмы
“Atalanta in Calydon,” by a man named Swinburne. Аталанта в Калидонии некоего Суинберна.
Mr. Mervin, who owns the restaurant, purchased an entire short ode by Catullus, a description of Cicero by Tacitus, and ten lines from Homer’s Catalog of Ships. Мистер Мервин, хозяин ресторана, приобрел короткую оду Катулла, высказывание Тацита о Цицероне и десять строк из гомеровского «Списка кораблей».
This cost his entire savings. Это обошлось ему недешево.
I had little in the way of money or property. Мне не на что было покупать.
But for services rendered, I received a paragraph of Montaigne, a saying ascribed to Socrates, and ten fragmentary lines by Anacreon. Но за свои услуги я получил отрывок из Монтеня, фразу, приписываемую Сократу, и несколько строк из Анакреонта.
An unexpected customer was Mr. Lind, who came stomping into the Mnemone’s office one crisp winter morning. Mr. Lind was short, red-faced, and easily moved to anger. Неожиданным посетителем оказался мистер Линд, пришедший однажды морозным зимним утром.
He was the most successful farmer in the area, a man of no-nonsense who believed only in what he could see and touch. Мистер Линд был самым богатым фермером в округе и верил только в то, что мог увидеть и пощупать.
He was the last man whom you’d ever expect to buy the Mnemone’s wares. Even a policeman would have been a more likely prospect. Меньше всего мы ожидали, что его заинтересуют предложения Мнемона.
“Well, well,” Lind began, rubbing his hands briskly together. “I’ve heard about you and your invisible merchandise.” — Так вот, — начал Линд, маленький, краснолицый человек, быстро потирая руки, — я слышал о вас и ваших незримых товарах.
“And I’ve heard about you,” the Mnemone said, with a touch of malice to his voice. — А я слышал о вас, — как-то странно произнес Мнемон.
“Do you have business with me?” — У вас ко мне дело?
“Yes, by God, I do!” Lind cried. — О, да! — воскликнул Линд.
“I want to buy some of your fancy old words.” — Я желаю купить эти старые чудные слова.
“I am genuinely surprised,” the Mnemone said. — Я поражен, — сказал Мнемон.
“Who would ever have dreamed of finding a law-abiding citizen like yourself in a situation like this, buying goods which are not only invisible, but illegal as well!” — Кто мог представить себе такого добропорядочного гражданина, как вы, в подобной ситуации — покупающим товары не только незримые, но и нелегальные.
“It’s not my choice,” Lind said. “I have come here only to please my wife, who is not well these days.” — Я делаю это для своей жены, которой в последнее время нездоровится.
“Not well? — Нездоровится?
I’m not surprised,” the Mnemone said. Неудивительно, — сказал Мнемон.
“An ox would sicken under the workload you give her.” — И дуб согнется от такой работы.
“Man, that’s no concern of yours!” Lind said furiously. — Эй вы, не суйте нос в чужие дела! — яростно проговорил Линд.
“But it is,” the Mnemone said. — Это мое дело, — возразил Мнемон.
“In my profession we do not give out words at random. — Люди моей профессии не раздают слова налево и направо.
We fit our lines to the recipient. Каждому получателю мы подбираем соответствующие строки.
Sometimes we find nothing appropriate, and therefore sell nothing at all.” Если мы ничего не можем найти, то ничего и не продаем.
“I thought you sold your wares to all buyers.” — Я думал, вы предлагаете свой товар всем покупателям.
“You have been misinformed. — Вас дезинформировали.
I know a Pindaric ode I would not sell to you for any price.” Я знаю одну пиндарическую оду, которую не продам вам ни за какие деньги.
“Man, you can’t talk to me that way!” — Как вы со мной разговариваете!
“I speak as I please. — Я разговариваю, как хочу.
You are free to take your business somewhere else.” Если вам не нравится, обратитесь в другое место.
Mr. Lind glowered and pouted and sulked, but there was nothing he could do. Мистер Линд гневно сверкнул глазами и побагровел, но ничего не мог сделать.
At last he said, Наконец он произнес:
“I didn’t mean to lose my temper. — Простите.
Will you sell me something for my wife? Не продадите ли вы что-нибудь для моей жены?
Last week was her birthday, but I didn’t remember it until just now.” На прошлой неделе был ее день рождения, но я только сейчас вспомнил.
“You are a pretty fellow,” the Mnemone said. — Замечательный человек! — сказал Мнемон.
“As sentimental as a mink, and almost as loving as a shark! — Сентиментальный, как норка, и такой же любящий, как акула.
Why come to me for her present? Почему за подарком вы обратились ко мне?
Wouldn’t a sturdy butter churn be more suitable?” Разве не лучше подойдет новая маслобойка?
“No, not so,” Lind said, his voice flat and quiet. — О нет, — проговорил Линд тихим и грустным голосом.
“She lies in bed this past month and barely eats. — Весь месяц она лежит в постели и почти ничего не ест.
I think she is dying.” “And she asked for words of mine?” “She asked me to bring her something pretty.” По-моему, она умирает.
The Mnemone nodded. Мнемон кивнул.
“Dying! — Умирает!
Well, I’ll offer no condolences to the man who drove her to the grave, and I’ve not much sympathy for the woman who picked a creature like you. Я не приношу соболезнований человеку, который довел ее до могилы, и не питаю симпатии к женщине, выбравшей себе такого мужа.
But I do have something she will like, a gaudy thing that will ease her passing. Но у меня есть то, что ей понравится и облегчит смерть.
It’ll cost you a mere thousand dollars.” Это будет стоить вам тысячу долларов.
“God in heaven, man! — О боже!
Have you nothing cheaper?” Нет ли у вас чего-нибудь подешевле?
“Of course I have,” the Mnemone said. — Конечно, есть, — ответил Мнемон.
“I have a decent little comic poem in Scots dialect with the middle gone from it; yours for two hundred dollars. — У меня есть невинная комическая поэма на шотландском диалекте без середины; она ваша за две сотни.
And I have one stanza of a commemorative ode to General Kitchener which you can have for ten dollars.” И есть «Ода памяти генерала Китченера», которую я отдам вам за десять долларов.
“Is there nothing else?” — И больше ничего?
“Not for you.” — Для вас больше ничего.
“Well…I’ll take the thousand dollar item,” Lind said. — Что ж… я согласен на тысячу долларов, — сказал Линд.
“Yes, by God, I will! — Да!
Sara is worth every penny of it!” Сара достойна и большего!
“Handsomely said, albeit tardily. — Красиво сказано, хотя и поздно.
Now pay attention. Here it is.” Теперь слушайте внимательно.
The Mnemone leaned back, closed his eyes, and began to recite. Мнемон откинулся назад, закрыл глаза и начал читать.
Lind listened, his face tense with concentration. Линд напряженно слушал.
And I also listened, cursing my untrained memory and praying that I would not be ordered from the room. И я тоже слушал, проклиная свою нетренированную память и молясь, чтобы меня не прогнали из комнаты.
It was a long poem, and very strange and beautiful. Это была длинная поэма, очень странная и красивая.
I still possess it all. But what comes most often to my mind are the lines Она все еще у меня…
Charm’d magic casements, opening on the foam Of perilous seas, in faery lands forlorn. We are men: queer beasts with strange appetites. Мы — люди. Необычные животные с необычными влечениями. Откуда в нас духовная жажда?
Who would have imagined us to possess a thirst for the ineffable? What was the hunger that could lead a man to exchange three bushels of corn for a single saying of the Gnostics? Какой голод заставляет человека обменивать три бушеля пшеницы на поэтическую строфу?
To feast on the spiritual—this seems to be what men must do; but who could have imagined it of us? Для существа духовного это естественно, но кто мог ожидать этого от нас?
Who would have thought us sufferers of malnutrition because we had no Plato? Кто мог представить, что нам недостает Платона?
Can a man grow sickly from lack of Plutarch, or die from an Aristotle deficiency? Может ли человек занемочь от отсутствия Плутарха, умереть от незнания Аристотеля?
I cannot deny it. Не стану отрицать.
I myself have seen the results of abruptly withdrawing an addict from Strindberg. Я сам видел, как человека отрывали от Стриндберга.
Our past is a necessary part of us, and to take away that part is to mutilate us irreparably. Прошлое — частица нас самих, и уничтожить эту частицу значит поломать что-то и в нас.
I know a man who achieved courage only after he was told of Epaminondas, and a woman who became beautiful only after she heard of Aphrodite. Я знаю мужчину, обретшего смелость только после того, как он услышал об Эпаминонде, и женщину, ставшую красавицей после того, как она услышала про Афродиту.
The Mnemone had a natural enemy in our schoolteacher, Mr. Vich, who taught the authorized version of all things. У Мнемона был естественный враг в лице нашего учителя, мистера Ваха, учившего всему по утвержденной программе.
The Mnemone also had an enemy in Father Dulces, who ministered to our spiritual needs in the Universal Patriotic Church of America. И еще был враг — отец Дульсес, заботившийся о наших духовных потребностях в лоне Всеобщей Американской Патриотической Церкви.
The Mnemone defied both of our authorities. Мнемон пренебрегал этими авторитетами.
He told us that many of the things they taught us were false, both in content and in ascription, or were perversions of famous sayings, rephrased to say the opposite of the original author’s intention. The Mnemone struck at the very foundations of our civilization when he denied the validity of the following sayings: —Most men lead lives of quiet aspiration. —The unexamined life is most worth living. —Know thyself within approved limits. Он говорил нам, что многое, чему они учат, ложно. Он утверждал, что они извращают смысл знаменитых высказываний, придавая им противоположное значение.
We listened to the Mnemone, we considered what he told us. Мы слушали его, мы размышляли над его словами.
Slowly, painfully, we began to think again, to reason, to examine things for ourselves. Медленно, болезненно, мы начали думать.
And when we did this, we also began to hope. И при этом — надеяться. Неоклассический расцвет нашей деревни был бурным, ярким и неожиданным. Однажды ранним весенним днем я помогал с уроками сыну моего соседа. У него оказалось новое издание «Общей истории», и я просмотрел главу «Серебряный век Рима». И вдруг понял, что там не упоминается Цицерон. Его не внесли даже в алфавитный указатель. Я еще подумал: интересно, в каком преступлении он уличен?
And then one day, quite suddenly, the end came. А потом, внезапно, все кончилось.
Three men entered our village. They wore gray uniforms with brass insignia. Трое пришли в нашу деревню, в серых мундирах с латунными значками, в тяжелых черных ботинках.
Their faces were blank and broad, and they walked stiffly in heavy black boots. Их лица были широкими и пустыми.
They went everywhere together, and they always stood very close to one another. They asked no questions. They spoke to no one. Они повсюду ходили вместе и всегда стояли рядом друг с другом, вопросов не задавая и ни с кем не разговаривая.
They knew exactly where the Mnemone lived, and they consulted a map and then walked directly there. Они знали точно, где живет Мнемон, и, сверившись с планом, направились туда.
They were in Smith’s room for perhaps ten minutes. Эти трое находились у него в комнате, наверное, минут десять.
Then the three policemen came out again into the street, all three of them walking together like one man. Затем снова вышли на улицу.
Their eyes darted right and left; they seemed frightened. Их глаза бегали; они казались испуганными.
They left our village quickly. Они быстро покинули нашу деревню.
We buried Smith on a rise of land overlooking the valley, near the place where he had first quoted William James, among late-blooming flowers which had the glances of children and the mouths of old men. Мы похоронили Смита на высоком холме, возле того места, где он впервые цитировал Уильяма Джеймса, среди поздних цветов с глазами детей и ртами стариков.
Mrs. Blake, in a most untypical gesture, has named her latest-bom Cicero. Миссис Блейк совершенно неожиданно назвала своего младшего Цицероном.
Mr. Lind refers to his apple orchard as Xanadu. Мистер Линд зовет свой яблоневый сад Ксанаду.
I myself have become an avowed Zoroastrian, entirely on faith, since I know nothing about that religion except that it directs a man to speak the truth and shoot the arrow straight. Меня самого считают приверженцем зороастризма, хотя я и не знаю-то ничего об этом учении, кроме того, что оно призывает человека говорить правду и пускать стрелу прямо.
But these are futile gestures. Но все это — тщетные потуги.
The truth is, we have lost Xanadu irretrievably, lost Cicero, lost Zoroaster. А правда в том, что мы потеряли Ксанаду безвозвратно, потеряли Цицерона, потеряли Зороастра.
And what else have we lost? Что еще мы потеряли?
What great battles were fought, cities built, jungles conquered? Какие великие битвы, города, мечты?
What songs were sung, what dreams were dreamed? Какие песни были спеты, какие легенды сложены?
We see it now, too late, that our intelligence is a plant which must be rooted in the rich fields of the past. In brief, our collective memories, the richest part of us, have been taken away, and we are poor indeed. In return for castles of the mind, our rulers have given us mud hovels palpable to the touch; a bad exchange for us. Теперь — слишком поздно — мы поняли, что наш разум как цветок, который должен корениться в богатой почве прошлого.
The Mnemone, by official proclamation, never existed. Мнемон, по официальному заявлению, никогда не существовал.
By fiat he is ranked as an inexplicable dream or delusion—like Cicero. Специальным указом он объявлен иллюзией — как Цицерон.
And I who write these lines, I too will soon cease to exist. Я — тот, кто пишет эти строки, — тоже скоро перестану существовать.
Like Cicero and the Mnemone, my reality will also be proscribed. Буду запрещен, как Цицерон, как Мнемон.
Nothing will help me: the truth is too fragile, it shatters too easily in the iron hands of our rulers. Никто не в силах мне помочь: правда слишком хрупка, она легко крушится в железных руках наших правителей.
I shall not be revenged. За меня не отомстят.
I shall not even be remembered. Меня даже не запомнят.
For if the great Zoroaster himself could be reduced to a single rememberer, and that one killed, then what hope is there for me? Уж если великого Зороастра помнит всего один человек, да и того вот-вот убьют, на что же надеяться?!
Generation of cows! Поколение коров!
Sheep! Овцы!
Pigs! Свиньи!
We have not even the spirit of a goat! If Epaminondas was a man, if Achilles was a man, if Socrates was a man, then are we also men? Если Эпаминонд был человеком, если Ахилл был человеком, если Сократ был человеком, то разве мы люди?..

Читайте также: