Антон Павлович Чехов — Муж — русский и английский параллельные тексты

Стандартный

The Lady with the Dog and other stories, by Anton Chekhov The Husband МУЖ
N the course of the maneuvres the N-- cavalry regiment halted for a night at the district town of K--. N-ский кавалерийский полк, маневрируя, остановился на ночевку в уездном городишке К.
Such an event as the visit of officers always has the most exciting and inspiring effect on the inhabitants of provincial towns. Такое событие, как ночевка гг. офицеров, действует всегда на обывателей самым возбуждающим и вдохновляющим образом.
The shopkeepers dream of getting rid of the rusty sausages and "best brand" sardines that have been lying for ten years on their shelves; the inns and restaurants keep open all night; the Military Commandant, his secretary, and the local garrison put on their best uniforms; the police flit to and fro like mad, while the effect on the ladies is beyond all description. Лавочники, мечтающие о сбыте лежалой заржавленной колбасы и "самых лучших" сардинок, которые лежат на полке уже десять лет, трактирщики и прочие промышленники не закрывают своих заведений в течение всей ночи; воинский начальник, его делопроизводитель и местная гарниза надевают лучшие мундиры; полиция снует, как угорелая, а с дамами делается чёрт знает что!
The ladies of K--, hearing the regiment approaching, forsook their pans of boiling jam and ran into the street. К-ские дамы, заслышав приближение полка, бросили горячие тазы с вареньем и выбежали на улицу.
Forgetting their morning deshabille and general untidiness, they rushed breathless with excitement to meet the regiment, and listened greedily to the band playing the march. Забыв про свое дезабилье и растрепанный вид, тяжело дыша и замирая, они стремились навстречу полку и жадно вслушивались в звуки марша.
Looking at their pale, ecstatic faces, one might have thought those strains came from some heavenly choir rather than from a military brass band. Глядя на их бледные, вдохновенные лица, можно было подумать, что эти звуки неслись не из солдатских труб, а с неба.
"The regiment!" they cried joyfully. - Полк! - говорили они радостно.
"The regiment is coming!" - Полк идет!
What could this unknown regiment that came by chance today and would depart at dawn tomorrow mean to them? А на что понадобился им этот незнакомый, случайно зашедший полк, который уйдет завтра же на рассвете?
Afterwards, when the officers were standing in the middle of the square, and, with their hands behind them, discussing the question of billets, all the ladies were gathered together at the examining magistrate's and vying with one another in their criticisms of the regiment. Когда потом гг. офицеры стояли среди площади и, заложив руки назад, решали квартирный вопрос, все они сидели в квартире следовательши и взапуски критиковали полк.
They already knew, goodness knows how, that the colonel was married, but not living with his wife; that the senior officer's wife had a baby born dead every year; that the adjutant was hopelessly in love with some countess, and had even once attempted suicide. Им было уже бог весь откуда известно, что командир женат, но не живет с женой, что у старшего офицера родятся ежегодно мертвые дети, что адъютант безнадежно влюблен в какую-то графиню и даже раз покушался на самоубийство.
They knew everything. Известно им было всё.
When a pock-marked soldier in a red shirt darted past the windows, they knew for certain that it was Lieutenant Rymzov's orderly running about the town, trying to get some English bitter ale on tick for his master. Когда под окнами мелькнул рябой солдат в красной рубахе, они отлично знали, что это денщик подпоручика Рымзова бегает по городу и ищет для своего барина в долг английской горькой.
They had only caught a passing glimpse of the officers' backs, but had already decided that there was not one handsome or interesting man among them.... Офицеров видели они только мельком и в спины, но уже решили, что между ними нет ни одного хорошенького и интересного...
Having talked to their hearts' content, they sent for the Military Commandant and the committee of the club, and instructed them at all costs to make arrangements for a dance. Наговорившись, они вытребовали к себе воинского начальника и старшин клуба и приказали им устроить во что бы то ни стало танцевальный вечер.
Their wishes were carried out. Желание их было исполнено.
At nine o'clock in the evening the military band was playing in the street before the club, while in the club itself the officers were dancing with the ladies of K--. В девятом часу вечера на улице перед клубом гремел военный оркестр, а в самом клубе гг. офицеры танцевали с к-скими дамами.
The ladies felt as though they were on wings. Дамы чувствовали себя на крыльях.
Intoxicated by the dancing, the music, and the clank of spurs, they threw themselves heart and soul into making the acquaintance of their new partners, and quite forgot their old civilian friends. Упоенные танцами, музыкой и звоном шпор, они всей душой отдались мимолетному знакомству и совсем забыли про своих штатских.
Their fathers and husbands, forced temporarily into the background, crowded round the meagre refreshment table in the entrance hall. Их отцы и мужья, отошедшие на самый задний план, толпились в передней около тощего буфета.
All these government cashiers, secretaries, clerks, and superintendents-stale, sickly-looking, clumsy figures-were perfectly well aware of their inferiority. They did not even enter the ball-room, but contented themselves with watching their wives and daughters in the distance dancing with the accomplished and graceful officers. Все эти казначеи, секретари и надзиратели, испитые, геморроидальные и мешковатые, отлично сознавали свою убогость и не входили в залу, а только издали поглядывали, как их жены и дочери танцевали с ловкими и стройными поручиками.
Among the husbands was Shalikov, the tax-collector-a narrow, spiteful soul, given to drink, with a big, closely cropped head, and thick, protruding lips. Между мужьями находился акцизный Кирилл Петрович Шаликов, существо пьяное, узкое и злое, с большой стриженой головой и с жирными, отвислыми губами.
He had had a university education; there had been a time when he used to read progressive literature and sing students' songs, but now, as he said of himself, he was a tax-collector and nothing more. Когда-то он был в университете, читал Писарева и Добролюбова, пел песни, а теперь он говорил про себя, что он коллежский асессор и больше ничего.
He stood leaning against the doorpost, his eyes fixed on his wife, Anna Pavlovna, a little brunette of thirty, with a long nose and a pointed chin. Tightly laced, with her face carefully powdered, she danced without pausing for breath-danced till she was ready to drop exhausted. Он стоял, прислонившись к косяку, и не отрывал глаз от своей жены. Его жена, Анна Павловна, маленькая брюнетка лет тридцати, длинноносая, с острым подбородком, напудренная и затянутая, танцевала без передышки, до упада.
But though she was exhausted in body, her spirit was inexhaustible.... Танцы утомили ее, но изнемогала она телом, а не душой...
One could see as she danced that her thoughts were with the past, that faraway past when she used to dance at the "College for Young Ladies," dreaming of a life of luxury and gaiety, and never doubting that her husband was to be a prince or, at the worst, a baron. Вся ее фигура выражала восторг и наслаждение. Грудь ее волновалась, на щеках играли красные пятнышки, все движения были томны, плавны; видно было, что, танцуя, она вспоминала свое прошлое, то давнее прошлое, когда она танцевала в институте и мечтала о роскошной, веселой жизни и когда была уверена, что у нее будет мужем непременно барон или князь.
The tax-collector watched, scowling with spite.... Акцизный глядел на нее и морщился от злости...
It was not jealousy he was feeling. He was ill-humoured-first, because the room was taken up with dancing and there was nowhere he could play a game of cards; secondly, because he could not endure the sound of wind instruments; and, thirdly, because he fancied the officers treated the civilians somewhat too casually and disdainfully. But what above everything revolted him and moved him to indignation was the expression of happiness on his wife's face. Ревности он не чувствовал, но ему неприятно было, во-первых, что, благодаря танцам, негде было играть в карты; во-вторых, он терпеть не мог духовой музыки; в-третьих, ему казалось, что гг. офицеры слишком небрежно и свысока обращаются со штатскими, а самое главное, в-четвертых, его возмущало и приводило в негодование выражение блаженства на женином лице...
"It makes me sick to look at her!" he muttered. - Глядеть противно! - бормотал он.
"Going on for forty, and nothing to boast of at any time, and she must powder her face and lace herself up! - Скоро уже сорок лет, ни кожи, ни рожи, а тоже, поди ты, напудрилась, завилась, корсет надела!
And frizzing her hair! Flirting and making faces, and fancying she's doing the thing in style! Кокетничает, жеманничает и воображает, что это у нее хорошо выходит...
Ugh! you're a pretty figure, upon my soul!" Ах, скажите, как вы прекрасны!
Anna Pavlovna was so lost in the dance that she did not once glance at her husband. Анна Павловна так ушла в танцы, что ни разу не взглянула на своего мужа.
"Of course not! Where do we poor country bumpkins come in!" sneered the tax-collector. - Конечно, где нам, мужикам! - злорадствовал акцизный.
"We are at a discount now.... - Теперь мы за штатом...
We're clumsy seals, unpolished provincial bears, and she's the queen of the ball! She has kept enough of her looks to please even officers ... Мы тюлени, уездные медведи! А она царица бала; она ведь настолько еще сохранилась, что даже офицеры ею интересоваться могут.
They'd not object to making love to her, I dare say!" Пожалуй, и влюбиться не прочь.
During the mazurka the tax-collector's face twitched with spite. Во время мазурки лицо акцизного перекосило от злости.
A black-haired officer with prominent eyes and Tartar cheekbones danced the mazurka with Anna Pavlovna. С Анной Павловной танцевал мазурку черный офицер с выпученными глазами и с татарскими скулами.
Assuming a stern expression, he worked his legs with gravity and feeling, and so crooked his knees that he looked like a jack-a-dandy pulled by strings, while Anna Pavlovna, pale and thrilled, bending her figure languidly and turning her eyes up, tried to look as though she scarcely touched the floor, and evidently felt herself that she was not on earth, not at the local club, but somewhere far, far away-in the clouds. Он работал ногами серьезно и с чувством, делая строгое лицо, и так выворачивал колени, что походил на игрушечного паяца, которого дергают за ниточку. А Анна Павловна, бледная, трепещущая, согнув томно стан и закатывая глаза, старалась делать вид, что она едва касается земли, и, по-видимому, ей самой казалось, что она не на земле, не в уездном клубе, а где-то далеко-далеко - на облаках!
Not only her face but her whole figure was expressive of beatitude.... Не одно только лицо, но уже всё тело выражало блаженство...
The tax-collector could endure it no longer; he felt a desire to jeer at that beatitude, to make Anna Pavlovna feel that she had forgotten herself, that life was by no means so delightful as she fancied now in her excitement.... Акцизному стало невыносимо; ему захотелось насмеяться над этим блаженством, дать почувствовать Анне Павловне, что она забылась, что жизнь вовсе не так прекрасна, как ей теперь кажется в упоении...
"You wait; I'll teach you to smile so blissfully," he muttered. - Погоди, я покажу тебе, как блаженно улыбаться!- бормотал он.
"You are not a boarding-school miss, you are not a girl. - Ты не институтка, не девочка.
An old fright ought to realise she is a fright!" Старая рожа должна понимать, что она рожа!
Petty feelings of envy, vexation, wounded vanity, of that small, provincial misanthropy engendered in petty officials by vodka and a sedentary life, swarmed in his heart like mice. Мелкие чувства зависти, досады, оскорбленного самолюбия, маленького, уездного человеконенавистничества, того самого, которое заводится в маленьких чиновниках от водки и от сидячей жизни, закопошились в нем, как мыши...
Waiting for the end of the mazurka, he went into the hall and walked up to his wife. Дождавшись конца мазурки, он вошел в залу и направился к жене.
Anna Pavlovna was sitting with her partner, and, flirting her fan and coquettishly dropping her eyelids, was describing how she used to dance in Petersburg (her lips were pursed up like a rosebud, and she pronounced "at home in P?t?rsburg"). Анна Павловна сидела в это время с кавалером и, обмахиваясь веером, кокетливо щурила глаза и рассказывала, как она когда-то танцевала в Петербурге. (Губы у нее были сложены сердечком и произносила она так: "У нас, в Пютюрбюрге".)
"Anyuta, let us go home," croaked the tax-collector. - Анюта, пойдем домой! - прохрипел акцизный.
Seeing her husband standing before her, Anna Pavlovna started as though recalling the fact that she had a husband; then she flushed all over: she felt ashamed that she had such a sickly-looking, ill-humoured, ordinary husband. Увидев перед собой мужа, Анна Павловна сначала вздрогнула, как бы вспомнив, что у нее есть муж, потом вся вспыхнула; ей стало стыдно, что у нее такой испитой, угрюмый, обыкновенный муж...
"Let us go home," repeated the tax-collector. - Пойдем домой! - повторил акцизный.
"Why? - Зачем?
It's quite early!" Ведь еще рано!
"I beg you to come home!" said the tax-collector deliberately, with a spiteful expression. - Я прошу тебя идти домой! - сказал акцизный с расстановкой, делая злое лицо.
"Why? - Зачем?
Has anything happened?" Anna Pavlovna asked in a flutter. Разве что случилось? - встревожилась Анна Павловна.
"Nothing has happened, but I wish you to go home at once.... - Ничего не случилось, но я желаю, чтоб ты сию минуту шла домой...
I wish it; that's enough, and without further talk, please." Желаю, вот и всё, и, пожалуйста, без разговоров.
Anna Pavlovna was not afraid of her husband, but she felt ashamed on account of her partner, who was looking at her husband with surprise and amusement. Анна Павловна не боялась мужа, но ей было стыдно кавалера, который удивленно и насмешливо поглядывал на акцизного.
She got up and moved a little apart with her husband. Она поднялась и отошла с мужем в сторону.
"What notion is this?" she began. - Что ты выдумал? - начала она.
"Why go home? - Зачем мне домой?
Why, it's not eleven o'clock." Ведь еще и одиннадцати часов нет!
"I wish it, and that's enough. - Я желаю, и баста!
Come along, and that's all about it." Изволь идти - и всё тут.
"Don't be silly! - Перестань выдумывать глупости!
Go home alone if you want to." Ступай сам, если хочешь.
"All right; then I shall make a scene." - Ну, так я скандал сделаю!
The tax-collector saw the look of beatitude gradually vanish from his wife's face, saw how ashamed and miserable she was-and he felt a little happier. Акцизный видел, как выражение блаженства постепенно сползало с лица его жены, как ей было стыдно и как она страдала, - и у него стало как будто легче на душе.
"Why do you want me at once?" asked his wife. - Зачем я тебе сейчас понадобилась? - спросила жена.
"I don't want you, but I wish you to be at home. - Ты не нужна мне, но я желаю, чтоб ты сидела дома.
I wish it, that's all." Желаю, вот и всё.
At first Anna Pavlovna refused to hear of it, then she began entreating her husband to let her stay just another half-hour; then, without knowing why, she began to apologise, to protest-and all in a whisper, with a smile, that the spectators might not suspect that she was having a tiff with her husband. Анна Павловна не хотела и слушать, потом начала умолять, чтобы муж позволил ей остаться еще хоть полчаса; потом, сама не зная зачем, извинялась, клялась - и всё это шёпотом, с улыбкой, чтобы публика не подумала, что у нее с мужем недоразумение.
She began assuring him she would not stay long, only another ten minutes, only five minutes; but the tax-collector stuck obstinately to his point. Она стала уверять, что останется еще недолго, только десять минут, только пять минут; но акцизный упрямо стоял на своем.
"Stay if you like," he said, "but I'll make a scene if you do." - Как хочешь, оставайся! Только я скандал сделаю.
And as she talked to her husband Anna Pavlovna looked thinner, older, plainer. И, разговаривая теперь с мужем, Анна Павловна осунулась, похудела и постарела.
Pale, biting her lips, and almost crying, she went out to the entry and began putting on her things. Бледная, кусая губы и чуть не плача, она пошла в переднюю и стала одеваться...
"You are not going?" asked the ladies in surprise. - Куда же вы? - удивлялись к-ские дамы.
"Anna Pavlovna, you are not going, dear?" - Анна Павловна, куда же вы это, милочка?
"Her head aches," said the tax-collector for his wife. - Г олова заболела, - говорил за жену акцизный.
Coming out of the club, the husband and wife walked all the way home in silence. Выйдя из клуба, супруги до самого дома шли молча.
The tax-collector walked behind his wife, and watching her downcast, sorrowful, humiliated little figure, he recalled the look of beatitude which had so irritated him at the club, and the consciousness that the beatitude was gone filled his soul with triumph. Акцизный шел сзади жены и, глядя на ее согнувшуюся, убитую горем и униженную фигурку, припоминал блаженство, которое так раздражало его в клубе, и сознание, что блаженства уже нет, наполняло его душу победным чувством.
He was pleased and satisfied, and at the same time he felt the lack of something; he would have liked to go back to the club and make every one feel dreary and miserable, so that all might know how stale and worthless life is when you walk along the streets in the dark and hear the slush of the mud under your feet, and when you know that you will wake up next morning with nothing to look forward to but vodka and cards. Он был рад и доволен, и в то же время ему недоставало чего-то и хотелось вернуться в клуб и сделать так, чтобы всем стало скучно и горько и чтобы все почувствовали, как ничтожна, плоска эта жизнь, когда вот идешь в потемках по улице и слышишь, как всхлипывает под ногами грязь, и когда знаешь, что проснешься завтра утром - и опять ничего, кроме водки и кроме карт!
Oh, how awful it is! О, как это ужасно!
And Anna Pavlovna could scarcely walk.... А Анна Павловна едва шла...
She was still under the influence of the dancing, the music, the talk, the lights, and the noise; she asked herself as she walked along why God had thus afflicted her. Она была всё еще под впечатлением танцев, музыки, разговоров, блеска, шума; она шла и спрашивала себя: за что ее покарал так господь бог?
She felt miserable, insulted, and choking with hate as she listened to her husband's heavy footsteps. Было ей горько, обидно и душно от ненависти, с которой она прислушивалась к тяжелым шагам мужа.
She was silent, trying to think of the most offensive, biting, and venomous word she could hurl at her husband, and at the same time she was fully aware that no word could penetrate her tax-collector's hide. Она молчала и старалась придумать какое-нибудь самое бранное, едкое и ядовитое слово, чтобы пустить его мужу, и в то же время сознавала, что ее акцизного не проймешь никакими словами.
What did he care for words? Что ему слова?
Her bitterest enemy could not have contrived for her a more helpless position. Беспомощнее состояния не мог бы придумать и злейший враг.
And meanwhile the band was playing and the darkness was full of the most rousing, intoxicating dance-tunes. А музыка, между тем, гремела, и потемки были полны самых плясовых, зажигательных звуков.

Также на сайте